Алексей Смирнов – Мемуриалки (страница 36)

Потом, недели через две, кураторша меня призвала и спрашивает:

- Слушай, а ты голову у нее видел? Я подумала: а что это она все в шапке ходит? И велела снять. А та смеется! У меня там рог, говорит, растет.

Оказалось, что под шапкой у бабушки была опухоль с гусиное яйцо. Росла себе изнутри, продавила макушку и поперла дальше. Доброкачественная.

В поликлинике так и ходила бы в шапке.

А тут все-таки наука. На то и кафедра, чтобы в таких вещах разбираться.

Слушать моего московского дядю - сплошное удовольствие.

Однажды ему не хватило водки, а взять было уже негде. В те времена права человека постоянно нарушались.

Нечего делать! - дядя устроился на диване и стал вместе с нами смотреть музыкальную передачу. И комментировать ее, обязательно. Взахлеб.

На песню Наташи Королевой или, может быть, какой-то другой любимицы прядильно-ниточных и банно-прачечных комбинатов, которая пела "Первое "хочу", первое "нельзя"... ", дядя отреагировал так: загулил и рассказал:

- Я тоже пришел в столовую один раз и говорю им: Первое хочу! А мне отвечают: Первое нельзя! Но я-то дурак, их не слушаю, что нельзя, и купил это Первое. Утром не пошел на работу, вызвал врача. Она приходит и спрашивает: "Стул был?" Я говорю: "Да". Она мне новый вопрос: "Сколько?" Я отвечаю: "Один". Она: "И только-то?" Объясняю: "Да. Но зато с двенадцати ночи и до шести утра".

Я не очень понимаю, с какой-такой радости вдруг накинулись на Маринину и Донцову, которых за 15-миллионные тиражи увековечили прямо на тротуаре золотыми прокладками. Это всего лишь мелкий фрагмент общегосударственной ситуации.

Книготорговые отношения вообще показательны. По ним о многом догадываешься.

Вот, на выбор, три эпизода, которые я непосредственно наблюдал.

Первый состоялся году в 93-м и поразил меня накалом покупательского негодования. Собственно говоря, это был не совсем покупатель, он просто подрулил к лотку и протянул халявную лапищу пошшупать силиконовую сисищу на обложке Плэйбоя. Плэйбой тогда только возник, и сисища была всем в диковину. Лоточница лопнула:

- Пятьдесят! Пятьдесят за просмотр!

Сластолюбец отпрыгнул и зашипел:

- За просмотр - пятьдесят! Совсем ополоумели, твари! Скоро за подход будут брать! Суки проклятые!

И быстро ушел, распираемый яростью, придерживая через карман взбесившийся генетический материал.

Вторая сцена тоже была ничего. Там тоже был лоток, в котором работала молодежь. Подошел кто-то знакомый, завел разговор, который по ритму и сиплым междометиям напоминал рэп.

Потом попросил:

- Дай говна какого почитать!

- Гы, гы! Дай ему "Сварога"! (Бушков)

- Точно! Дай ему, пусть читает!

А третья сцена разыгралась в подземном переходе. За тамошним лотком прижились и орудовали субъекты, к которым я давно уже присматривался. С такими лицами куму стучать, а не прекрасное доносить до наивного люда. И вдруг у них кто-то что-то украл - и взял-то всего пустяк, не больше той же марининой. Меня поразила отлаженность подземного судопроизводства: приговор еще не успели вынести, а уже привели в исполнение.

С продавцов слетела сонливость:

- В угол его! В угол! - крикнул первый, перелетая через лоток.

Преступник уже и так был в углу, где его жамкал второй.

Трендюля загремели на весь вестибюль. Три по уху и один в глаз, плюс поджопник. Вор, приволакивая ногу - очень интеллигентный мужчина, между прочим - побежал в метро. А я прикидывал: вот в лавке Смирдина, например, куда Пушкин захаживал, что бы случилось в такой ситуации? Куда бы двинул этого мерзавца господин Смирдин?

Да и глупость совершенная было думать, что народ понесет с рынка Гоголя и Белинского. Он их несет НА рынок.

Как тот достоевский герой, который, внимательно дыша и глядя "Льдинкой", показал моему родственнику полную сеточку и осведомился:

- Братья карамазины не нужны?

В Колтушах, в институте Павлова, работал мой отец. Он был нейрофизиологом и занимался, среди прочего, обезьянами из лаборатории Фирсова. Если кто помнит, был такой документальный фильм, "Обезьяний остров". Его-то герои и жили в Колтушах, и даже Фирсову откусили пальцы за науку и процедуры классического обусловливания.

Я этих обезьян хорошо помню, любовался на них в огромной клетке, специально воздвигнутой в тех же Колтушах, на свежем воздухе (это они были в клетке, а не я, я был снаружи).

Обезьян было четыре. Главным считался Бой, который сидел паханом в углу и молчал. Но видно было, что при надобности он всем устроит ослепительный "Ащ". Чита и Гамма вели себя сдержанно, они смахивали на студенток-отличниц, уже хлебнувших горя. Ходили сдержанно, в глупостях не участвовали. И, наконец, был Тарасик, записной весельчак, который без устали трудился на публику. Мочился из-под потолка водопроводной струей, насиловал автомобильную шину, прыгал, ухал, кривлялся.

Замечательный был.

Сейчас не вспомню - может быть, это и не обязьяны были вовсе, а местные какие-нибудь, столько лет прошло.

Пошел я на Масленицу. Взял дочку и отправился в Парк имени 30-летия ВЛКСМ, чучело жечь.

Я вынужден был признать, что в эфире нечто разливается. Что-то я не припомню таких гуляний. Такой, можно сказать, массовой народной потехи. Раньше бывало потише.

Там и радостей-то было немного: горка, карусели, ларек с блинами, какой-то опасный мед из бочонка, лошадка, блаженный концерт, санки. Нет, вру: получилось много, но только никуда не пробиться. За блинами стоять надо час. За каруселями - два. За лошадкой - полчаса. Вот мы за ней и постояли. Покатались.

Но дело не в этом: все вокруг было пропитано какой-то угрюмой и вместе с тем ожесточенно-праздничной атмосферой.

Жутковатые массовики затеяли кулачные бои. Образовались стихийные ринги, не протолкнуться. Для самых маленьких - отдельный аттракцион: кто первым сорвет с другого шапку. Пообещали в мегафон, что будет стенка на стенку, но мы уж не пошли, потому что крики раздавались слишком страшные.

Рядом торговали славянской литературой про языческих богов и рецепты, как печь блины, плюс сказки онежских жителей, лесных и речных.

Ходили какие-то всё, непонятно, кто.

Не поймешь, что такое вышагивает - то ли матрешка, то ли блин переодетый, то ли наложница бога Перуна. Круговорот пива. Повсюду колышется странное раздражение, непонятная недоделанность - вроде как все замечательно: и горка есть, и карусели хорошие, и опять же лошадка, но как-то оно зыбко, хочется большего, тучи над городом стали, в воздухе пахнет грозой. Да и погода неплохая: солнышко там, завтра выходной, а все-таки пробирает ветром.

Короче говоря, сильно сложный конгломерат: Прощеное Воскресенье, Жертвенное Чучело, 8 марта, милиции много, шашлычок горит, все черно-белое. И чувствуется, что черным на белом эти события по нраву, разве что маловато будет, тоскливый азарт в глазах, ненатуральный хохот с прогибом кзади, руки чешутся. В башке - сплошное укрепление вертикали, готовность номер один.

Само по себе Караоке - дело, находящееся за гранью добра и зла. Владимир Ильич ошибался, когда называл кино самым важным искусством. Конечно, Караоке тогда еще не было, но гений на то и гений, чтобы все предусмотреть.

Я, например, считаю, что глупо и расточительно ограничивать Караоке музыкально-песенными опытами. Надо это занятие как-то присобачить к тому же кино. Пусть народ кроит сериалы "Остановка по требованию" и "Вечный зов" по своему вкусу. Глаша и Коля пусть поженятся, а Прохор с Демидом пусть исправятся. Или к книгам: специальные выпускать, с пробелами. Берешь Дашкову-Бушкову и пишешь главными героями всех знакомых. Автором - себя. Я бы и конституции такие шлепал, и думские законы, пускай продаются в ларьке. Куда интереснее и полезнее сканворда.

Когда перед Парком Победы устроили аттракцион с Караоке для всех желающих, за Караоке выстроилась огромная очередь. За правом самовыразиться, хотя в магазинных очередях это удается гораздо лучше. Дальше нужно напрячься и представить: в очереди царила животная ненависть к тому, в чьих руках оказывался, наконец, микрофон. Дорвавшийся до раздачи счастливец самозабвенно пел. Но никто его не слушал, каждый его проклинал и желал ему подавиться и умереть. Каждому не терпелось спеть свою песню.

Околпачить меня - проще простого.

В 1989 году в кабинет, где я томился, влетел запыхавшийся человек. Дело было в поликлинике. Лицо у этого человека было такое, будто он ежесекундно изумлялся.

Меня спасло то, что больничный, по сотрясению мозга "со слов", ему открыл мой смежник неделей раньше. Товарищ явился с твердым намерением продолжить лечение.

Это был гений. Я не думаю, что он жив. Иначе он бы стал Президентом если не страны, то хотя бы государства. Может быть, он ими и стал, сразу обоими, благодаря удачной пластической операции, которая ему, разумеется, ни стоила ни гроша.

Мы подружились через пять минут.

Как, вскорости, и вся поликлиника.

Он всем и каждому раздавал Чейза, тогда еще недоступного и желанного, для радостного прочтения.

Нащупав во мне либеральную струну, он назвался журналистом, который пострадал за инакомыслие. Вот почему у него нет паспорта. У него есть только справка с химии, потому что перестройка буксует.

Сотрясение мозга - штука настолько тонкая, что, заработав себе такую запись, можно изображать все, что угодно, были бы способности. У моего нового друга такие способности были. Кроме того, у него, благо свободного времени образовалось (моими стараниями) много, появились и возможности.