Алексей Слаповский – Успеть. Поэма о живых душах (страница 54)

— Сейчас вывезу, — сказал служитель и скрылся за дверью с застекленным окошком. Через минуту выкатил тело, накрытое прозрачным целлофаном, обнаженный Виталий был весь виден. Служитель, тем не менее, откинул целлофан.

— Да, он, — сказал Галатин. — А почему голый, так надо?

— Вскрытие буду производить.

— Это обязательно? — спросил Галатин.

— Если больной в стационаре пробыл меньше суток — обязательно. Невзирая на родственников. Вы кто?

— Не родственник.

— Тем более. А у вас какие вопросы? — обратился служитель к лейтенанту Никите.

— Да никаких. Опознали, и все.

— Только непонятно, — озадачился вслух Галатин. — Как ему диагноз смерти поставили, если вскрытия не было?

— А кто поставил?

— Главврач.

— Вот у нее и спросите.

— Да ясно все, — вступился Никита за главврача. — Сердце прихватило, раз — и нет человека. У меня дядя так в сорок лет умер. Нагнулся ботинки шнуровать, упал и не встал. Потом сказали — тромб оторвался.

— Обычное дело, — подтвердил служитель, и в голосе его Галатину послышалась нотка горделивости — возможно, от причастности к таинственному делу смерти, которая проявляет себя с величественной неожиданностью, достойной уважения, а то и восхищения.

Тут наступила пауза, во время которой все трое смотрели на тело и молчали. О чем-то думали. Может быть, служитель уже примерялся, как будет вскрывать, исследовать, а потом зашивать. А Никита, возможно, глядя на молодого еще мужчину, подумал, что и с ним это может случиться, и невольно прикидывал, сколько еще осталось жить до такого возраста. О том, что смерть может настигнуть раньше, теоретически завтра и даже сегодня вечером, и даже прямо сейчас, у него, естественно, и мысли не было. А Галатин никак не мог осознать, что Виталий мертв. Лицо совсем живое, словно спящее, только очень уж белое. И тело как живое, особенно пальцы рук, отличавшиеся цветом — темнее от работы на воздухе и с не всегда чистыми предметами. А под пушистым островком паха лежало то, что напомнило Галатину то ли гриб со съехавшей набок шляпкой, то ли небольшой выкорчеванный пенек. Как странно — этим Виталий общался с Ларисой, Юлей, возможно, и с другими женщинами, это наверняка было предметом его не всегда осознанных, но постоянных дум и забот, это стало причиной его детей, то есть других жизней, это обладало удивительной, уникальной способностью увеличиваться, как ничто другое в человеческом теле, а теперь, оставаясь внешне таким же, стало никаким, несуществующим, мертвым. Да еще и унизительно крохотным: остальные части тела не изменились или почти не изменились в пропорциях, а оно будто усохло, потому что зависит от поступающей крови, а кровь сейчас совсем не поступает.

Когда вышли, Никита сказал:

— Давайте все-таки вы звоните. Она, жена его, вас хоть как-то знает?

— Видела.

— Ну вот. А то позвонит полицейский, подумает, что тут криминал какой-то, истерика начнется, пока объяснишь… Короче, звоните.

— А можно Сольскому позвонить, это его хозяин, вернее, компаньон, — искал отмазку Галатин. — Тот, с которым вы разговаривали. И пусть он сообщит.

— На другого перевалить хотите? — проницательно спросил Никита.

— Не перевалить, а… И откройте машину, мне до приезда Сольского деваться некуда. А к их перевозкам я не имею отношения, так что…

— В отделе посидите.

Галатину стало обидно. Только что они с этим молодым человеком делали общее дело, были вместе, в почти дружеском общении и единстве, скрепленном стоянием над умершим человеком — ведь всегда же смерть сближает тех, кто остался в живых. Но нет, лейтенант сразу же отстранился, стал опять служебно чуждым.

Однако этот не великого ума юноша сумел понять правду: да, собирался Галатин перевалить все на Ивана. И, чтобы доказать лейтенанту Никите, что не настолько он слабодушен, Галатин тут же набрал номер Ларисы.

— Лариса, здравствуйте…

— Ну? Что с ним?

— Понимаете, ему, как я говорил, плохо стало. Внезапно. У него раньше такое было?

— Вы издеваетесь, что ли?! Было, не было! Он живой?

Галатин молчал, глядя на лейтенанта и будто прося его помощи. Тот отвернулся.

Послышался плач Ларисы. Она все поняла без ответа. Плач перешел в крик с отчаянными и бессмысленными словами: «Да мама же ты моя, да что же это такое! Да как это может быть! Да что ж теперь делать?»

Только женщины могут рыдать так открыто и горестно, мужчины не умеют. И не потому, что древние кодексы чести предписывают мужчинам быть сдержанными, хотя и это тоже. Главная причина: страдать вслух и без удержу означает признать и принять чью-то смерть, то есть признать смерть как таковую, в том числе и возможную свою, а мужчинам это слишком трудно, они не в силах полностью поверить, что могут перестать жить. Женщины природным чутьем осознают свою родственность со смертью, как с частью жизни, мужчина с этим смириться не хочет.

Наконец Лариса сумела что-то выговорить. Галатин не понял:

— Что?

— Адрес. Адрес скажите. Или пришлите.

— Да, сейчас пришлю.

Галатин и лейтенант вернулись в отдел, Никита завел Галатина в дежурную часть, где стояли несколько столов, указал на место в углу.

— Там посидите. Можно? — спросил он дежурного.

— Да пусть.

Галатин сел у стола боком, придвинув спинку стула к стене. Откинул голову, закрыл глаза, приготовился ждать.

Вскоре позвонила Юля. Сказать ей о смерти Виталия или не сказать? Надо сказать. У нее такие же права, как и у Ларисы. То есть официально не такие, но… Не его это дело, какие.

Галатин путанными, сбивчивыми словами рассказал, как и что произошло. Юля плакала тише, чем Лариса, всхлипывала, неразборчиво что-то шептала. Попросила подождать, сказала, что перезвонит. Перезвонила минут через пять, говорила на удивление спокойно и деловито:

— Где это, адрес скажите.

— Я могу, но такая история. Лариса звонила, его…

— Я знаю! И?

— Она хочет приехать.

— И что?

— Если вы тут вместе окажетесь…

— Ну, и окажемся, и что? Ей давно пора узнать, вот и узнает. Он все тянул, все боялся, а теперь ему бояться нечего! Так я и знала, что этим кончится! Сто раз предлагала: хватит мотаться, у нас тут водителям не меньше платят, особенно если продукты возить, там и деньгами дают, и натурой. Нет, люблю дальнюю дорогу! Вот и получи теперь дальнюю дорогу, дальше некуда!

— Юля…

— Что? Не так говорю? Как умею говорю! Детей его больных кто лечить будет теперь, он подумал? Как мы теперь жить будем, он подумал? Дальняя дорога, твою мать! Романтик нашелся! Короче, Василий Романович, шлите адрес, а остальное вас не касается!

Галатин не стал поправлять, что Русланович, а не Романович, послал Юле адрес.

К концу дня в отдел возвращались те, кто работал на земле, как называют это полицейские, Галатина согнали из-за стола в углу, он пересел за другой, но попросили уйти и оттуда, в результате он оказался в единственно свободном помещении — в зарешеченном изоляторе со скамьями-нарами по стенам. Здесь он был некоторое время единственным постояльцем, потом привели и впихнули двух пьяных пожилых мужчин, грязных, с ободранными и окровавленными лицами. Они сели напротив друг друга и доругивались.

— Говорил я тебе, — упрекал один.

— А не надо было лезть, — отвечал другой.

— Кто лез?

— Не я же!

— А я, что ли? Сам начал!

— Чего я начал?

— Того! Забыл? Пьянь!

— Мало тебе?

— Закрой пасть!

— Сам закрой!

Пришел начальник в звании майора, веселый, бодрый, глянул за решетку, увидел в руках Галатина телефон (Галатин развлекал себя игрой в слова), удивился:

— Почему у задержанного телефон?