Алексей Слаповский – Серая ветка. Фотоповесть (страница 9)
– Он собирается жениться на моей жене, было бы странно, если…
– Насчет жениться никто не говорит. Жить вместе – да. Мы этого хотим.
– Вер, а как это бывает? Вошел, ты посмотрела – и все? Как у нас с тобой было?
– У нас было не так.
– У меня было так. Я вошел, увидел – и все. Но ты потом тоже.
– Что?
– Влюбилась.
– Да, влюбилась, поженились, родился сын, – торопливо перечислит Вера. – Ты хочешь мне рассказать то, что я и так знаю?
– Нет.
– А о чем мы говорим? Знаешь, иногда мне кажется, что ты притворяешься глупее, чем есть.
– Это правда. Я не притворяюсь, пытаюсь оказаться на одном уровне.
Ну нет, до такой мелочности я не дойду.
И вообще, выгляжу в этом воображаемом разговоре каким-то жалким доставалой, ноющим отстойным лузером.
Почему?
Обычно человек, когда фантазирует и видит себя участником каких-то событий или какого-то разговора, представляет себя лучше, чем есть, героем, победителем, умником.
А у меня что получилось?
Но и Вера видится нарочно сердитой, даже злой – и не понимающей.
Странно.
Готовность к худшему результату?
Или уже попытка ее разлюбить?
А себя сделать таким, каких именно и бросают?
Встретились бывшая жена с бывшим мужем и раздраженно кудахчут, как бы желая примириться, но подсознанием чуя, что примирения не будет, поэтому друг друга подначивают и злят, сами даже не понимая, почему и зачем. А затем, чтобы быстрее все оборвалось и кончилось.
Но я же этого не хочу!
Я скажу так:
– Вера…
Вера, Вера…
Я скажу:
И пронеслись в моей голове пулеметные стаи каких-то очень убедительных слов, я увидел свое лицо, вдохновенное, как у актера из драматического фильма, глаза сверкают в темноте, я увидел склоненную голову Веры, поникшую голову Веры, но увидел тут же и ее лицо, будто был не сверху, а снизу, лицо виноватое, сожалеющее, раскаивающееся, слезы текут по щекам. Я говорю, говорю, говорю, она пытается возражать, шепчет: нет, нет, нет, но потом поднимает голову и говорит: да, ты прав, я ошиблась, но я просто не привыкла ошибаться и, тем более, признаваться в своих ошибках, так воспитали родители, я ошиблась, я не могу жить без тебя, этот человек – случайность, увлечение, я бы позже это сама поняла, но ты мне все объяснил, как я могла променять, Митя, как я могла…
И она встает, нет, ложится, нет, мы стоим, обнимаемся, нет, лежим, да, конечно, и я дотрагиваюсь, как она любит…
Этот столб у ограды (фото 22) возник прямо в тот самый момент, когда я представлял любовное примирение с Верой – представлял настолько ярко, что организм откликнулся естественной реакцией, прямо в масть с этим столбом. Чистый Фрейд, как говорится. В том числе говорится и мной, хотя, перед собой-то врать незачем, я не читал ни одной строчки из Фрейда и знаю его теорию только по приблизительным пересказам, по цитатам из интернета.
Но столб возник в тот самый момент, пусть и без Фрейда.
Совпадение и многозначительное и, если подумать, смешное.
Я огляделся.
Вокруг никого, кто бы мог увидеть, что со мной происходит.
Пришлось подождать перед тем, как выйти на люди.
Это получилось не сразу.
Думать о другом.
Фото 22
То есть о ней, но не так.
Надо съесть что-нибудь, голова совсем не соображает: полчаса не могу придумать простой вещи – как позвонить Вере и что ей сказать.
То есть не позвонить, а встретиться.
А как встретиться, не позвонив?
Надо что-то съесть.
Пожрать.
Какое-то вдруг не мое слово – «пожрать».
Так же, как и – «покушать». Не люблю этих слов и не говорю так.
– Дай на пожрать, пожалуйста.
Я понял, откуда это взялось: передо мной стоял унылый человек в джинсовой грязной куртке, с тоскливым взглядом, одна рука висит, вторая сунута в карман и прижата к дрожащему телу (фото 23).
Я до того привык за эти часы снимать все окружающее, что и на него навел камеру телефона. Он не возмутился, не удивился, просто отвернулся и собирался уйти. Мне стало неловко.
– Места ваши снимаю, – сказал я озабоченным голосом должностного человека, – для своей конторы. Риэлторы мы. Клиенты просят показать, в каком районе что предлагаем. Чтобы своими глазами увидеть.
Человек уныло смотрел в сторону.
Фото 23
– Говорите, насчет поесть? – спросил я.
– Ну. Рублей тридцать.
– На тридцать рублей ничего не съешь.
– У меня есть, я добавлю.
– А где тут можно поесть вообще? Я бы тоже. Может, вместе?
– Да нет, – он явно тяготился ненужным общением.
– И выпили бы, – сказал я. – Хочешь выпить?
Я перешел на ты, хотя не имею такой привычки, но догадался, что вежливое выканье будет его напрягать.
Он остановился, посмотрел куда-то на асфальт между мной и собой и сказал:
– «Му-Му» тут недалеко. Там наливают. Дорого. Проще в магазине купить.
– Ничего, я угощаю.
И мы пошли в «Му-Му». Он волочился рядом нехотя, но послушно, и я его понимал: ему и выпить хотелось, и компания странного человека была обузой. Дал бы сотню, да и отпустил с богом.
Но мне хотелось с ним поговорить. В конце концов, я постоянно откликаюсь на чьи-то исповеди, выслушиваю, даже когда не очень хочется, почему бы и мне хоть раз не использовать кого-то? И не задаром, между прочим.