Алексей Шумилов – Окончание кровавой весны 91-го (страница 45)

Домой Максимова и его друзей отпустили под вечер. Уходили молча, перебросившись несколькими скупыми словами, под взглядами хмурых родителей.

Оказавшись дома, Светлана Аркадьевна, дождалась, пока все разденутся, соберутся на кухне, и начала разбор полетов. Сперва спросила устало, ему не надоело ввязываться в подобные истории? Максимов благоразумно промолчал.

Потом попробовала устроить сыну головомойку, но как-то вяленько, без обычного задора и огонька. Тут вмешался отец. Предложил перенести разговор на завтра, а сегодня дать сыну отдохнуть, ему и так досталось. Мать тяжело вздохнула, но спорить не стала…

* * *

Белая «пятерка» остановилась рядом с призывно мигающим огнями рестораном «Царица Тамара». Из машины вылезли трое: седой дядька лет сорока пяти, с потертой кожаной папочкой под мышкой, высокий худощавый мужчина, перешагнувший за четвертый десяток и самый молодой в компании, крепкий черноволосый парень. Веселая компания кооператоров, вывалившая подшофе из заведения, словила характерные тяжелые взгляды прибывших, приумолкла, погрузилась в «шестерку» и «девятку» и тихо отчалила.

Трое неторопливо двинулись к массивной дубовой двери входа. Седой требовательно постучал по двери. Никто не откликнулся. Он постучал громче, затем сильно ударил каблуком ботинка.

— Чего дубасите? — буркнул внутри бархатный бас. — Иду уже, иду.

Дверь, скрипнув, открылась, в образовавшемся проеме, образовалась внушительная фигура швейцара с окладистой черной бородой. Служащий был в синей ливрее с желтыми галунами.

— Чего надо? — швейцар окинул гостей неприязненным взглядом. И повернул табличку «открыто» обратной стороной, поменяв надпись на «закрыто». — Мы уже закрываемся, господа хорошие.

— А нам на это плевать, — спокойно ответил седой, — Мы с твоим хозяином поговорить пришли. Проведи нас к нему, немедленно.

— Его нет, когда будет, неизвестно, — моментально среагировал бородатый работник ресторана.

— Не ври, — высокий худой, выдвинулся вперед и ласково взял дрогнувшего швейцара за кадык — Черную «волгу» Бадри, которая в пяти метрах от нас стоит, весь город знает.

Перед глазами на мгновение растерявшегося швейцара появилось удостоверение.

— Ты, новенький, что ли? Только с гор спустился, где баранов пас? Нас тут все знают. Я — капитан Климович, заместитель начальника отдела уголовного розыска. Рядом со мной стоит начальник ОУР — Пархомов и старший лейтенант Громов. Запомни это, вратарь хренов, и больше не стой у нас на дороге. Проводишь нас к хозяину или мы сами к нему пройдем?

— Так бы сразу и сказали, — прохрипел швейцар. — Провожу, конечно.

— Вот и хорошо, — худой отпустил кадык работника ресторана и демонстративно вытер руку о полу синей формы. Швейцар сделал вид, что ничего не заметил.

— Веди нас, — усмехнулся седой с папочкой. — Сусанин.

Примечание:

Галун — нашивка из тесьмы, обычно «золотого» и «серебряного» цвета на форменной одежде швейцаров, парадных кучеров или лакеев. Активно использовалась в РИ. В советское время некое подобие такой одежды осталось у швейцаров в дорогих ресторанах.

Глава 23

У кабинета Георгадзе, милиционерам и сопровождавшему швейцару преградил путь кавказец лет сорока с настороженным прищуренным взглядом.

— Серго, Бадри Андросович никого не принимает, он занят. Неужели ты не объяснил это товарищам милиционерам? — холодно спросил он.

— Объяснил, Вано, — вздохнул швейцар. — Товарищи требуют встречи, возражений не слушают.

— Понятно, — криво усмехнулся мужчина и повернулся к офицерам.

— Что вы хотите от Бадри Андросовича, Максим Олегович? — спросил Вано у Пархомова

— Мы знакомы? — удивленно поднял брови начальник ОУР.

— Кто же вас не знает? — ухмыльнулся кавказец, — Вы в Пореченске личность известная. И всё-таки, что вы хотите?

— Поговорить, — хладнокровно ответил Максим Олегович. — Срочно. Возражения не принимаются. Или вы нас пустите в кабинет, сами туда пройдем. А вас вместе с Георгадзе заберем в РОВД, за препятствование деятельности работников милиции. Если чинить препятствий не будете, мы просто поговорим с вашим хозяином и уйдем. Как поступим?

Грузин несколько мгновений сверлил Пархомова напряженным взглядом. Начальник УР глаза не отвёл, спокойно ожидая ответа.

— Вы поговорите с Бадри Андросовичем, — наконец ответил Вано, — Подождите минутку, пожалуйста. Я ему доложу.

— Хорошо, — кивнул Максим Олегович, — Докладывай, только не долго.

— Ваш поступок обязательно будет иметь последствия, — предупредил грузин, глянув исподлобья. — О вашем самоуправстве будет доложено начальству.

— Не пугай, — усмехнулся Пархомов. — Мы пуганые. Иди, докладывай своему боссу. Раньше начнём, раньше закончим.

Грузин развернулся, постучал в дверь.

— Кто там ещё? — раздался недовольный голос Георгадзе. — Я же сказал, не беспокоить!

— Это Вано, — спокойно ответил грузин. — Разрешите зайти, батоно Бадри? Есть обстоятельства, когда я вынужден вас потревожить.

— Ладно, — после непродолжительного молчания, согласился Бадри. — Заходи, расскажешь, что за обстоятельства.

Грузин аккуратно приоткрыл дверь, скользнул вовнутрь. Минуту в кабинете слышались приглушенные голоса.

Затем Вано открыл дверь, пропустил молодую недовольную и немного растрепанную блондинку.

Девушка с колыхающимся четвертым размером, в черной кожаной мини-юбке, презрительно глянула на милиционеров, гордо вздернула носик, и звонко цокая каблучками по плиткам, двинулась к выходу.

Вано вышел следом. Буркнул недовольно:

— Можете проходить. Бадри Андросович готов вас принять.

И бросился догонять удаляющуюся гостью.

Георгадзе в рубашке сидел за столом, заставленным блюдами кавказской кухни. Огромное блюдо с золотисто-красными крупными кусками шашлыка, корзинка с лавашами, зелень, большие помидоры и огурцы, разложенные на специальной доске-подносе, бастурма, балык, несколько сортов колбасы, сулугуни и несколько других сортов сыра, большая двухлитровая бутыль вина, наполовину искусно заплетенная лозой, аджарские хачапури с расплавленными корочками сыра и глазками желтков.

Сам хозяин меланхолично жевал завернутый в лаваш кусок мяса и невозмутимо разглядывал гостей.

— Что нужно? — недовольно осведомился он, промокнул салфеткой жирные губы. — Чего пришли? Я сейчас вашему начальнику Маркову позвоню, он вам люлей выпишет.

— Позвони, — усмехнулся Пархомов. — Мы постоим, подождем.

— Да запросто, раз вы просите, — кровожадно усмехнулся толстяк.

Развернулся к телефону, стоящему слева на тумбочке, снял трубку. Милиционеры молча наблюдали, как он набирает номер.

— Алло, это Бадри Андросович, — начальственно бросил Георгадзе. — Соедини меня с Владимиром Викторовичем. Немедленно!

Секретарша что-то возбужденно затараторила в трубку. С лицом толстяка стали происходить непонятные метаморфозы. Георгадзе, то краснел, то бледнел, чуть приоткрыл изумленно рот, в глазах плеснулся неприкрытый ужас, даже толстые бульдожьи щечки посерели и обреченно обвисли.

— К-как? — прохрипел он. — Почему з-занят? Почему не звонить до конца недели? Мне?

Выслушал короткий ответ. И со злостью шваркнул трубкой об рычаги.

— Ну что, позвонил? — насмешливо осведомился Пархомов. — Отлично. Теперь можно и поговорить.

Начальник ОУР, показал глазами подчиненным на стулья. Милиционеры начали рассаживаться, не дожидаясь приглашения.

Максим Олегович вжикнул змейкой, достал из кожаной папки кипу листов, подвинул к Георгадзе. — Пожалуй, начнем с этого. Почитай внимательно.

— Что это? — Георгадзе подвинул к себе бумаги, пробежался глазами по тексту:

— Это ещё что такое? Какая такая Ласточкина?

— Маша Ласточкина, — мягко напомнил Максим Олегович. — Высокая такая блондинка с длинными ногами, всё как ты любишь. Она сюда к тетке приезжала, а ты её на своей «волге» снял. Отвез в сауну, вступил в интимные отношения. А ей всего шестнадцать, между прочим. Между прочим, чистая статья сто девятнадцать УК РСФСР «Половое сношение с лицом, не достигшим половой зрелости», наказывается лишением свободы до трех лет. А учитывая, что вы занимались там сексом в «извращенных формах» — то тебе корячится до шести лет лишения свободы.

— Да какой там шестнадцать, — толстяк чуть не задохнулся от возмущения. — Ты её видел? У неё буфера больше чем моя голова, и накрашена так, что меньше двадцати не дашь. Да её вообще весь район перетрахал, я узнавал. Она сама на мужиков вешалась.

— И, тем не менее, — усмехнулся Пархомов. — Ей шестнадцать, и заявление она написала не на других, а именно на тебя. Мы пока ему ход не дали, но можем дать в любой момент. С датами не заморачивайся, поставит свежие, все задержки, как следует, обоснует. Девочка умненькая, понятливая, нам обязана.

Георгадзе с выпученными глазами, рванул ворот, во все стороны полетели пуговицы.

— Это, это, я даже не знаю, как назвать, — прохрипел он.

— Вот узнаешь и назовешь, — фыркнул Максим Олегович, — Но это уже без нас.

— Там ещё несколько документиков лежит, за заявлением, — указал глазами на бумаги Климович. — Как ты через таможню, газы, зилы и мазы гнал, под видом списанных. Со свидетельскими показаниями, документики, как вполне рабочие, законсервированные машины списывали. Между прочим, с государственных, в том числе военных предприятий в рамках конверсии. Вся доказательная база налицо. Думаю, мои знакомые чекисты этим очень заинтересуются. Да и другие документики будут интересными для ОБХСС. Ты даже полагающиеся от своей деятельности налоги 20–30 процентов с доходов своих кооперативов занижал и утаивал — обманывал государство.