Алексей Штейн – Грудь в крестах (страница 17)

— К — какие? — ефрейтор то как‑то сбивается с панталыку — Откуда забрать?

— Вы тут чего, пьянствуете? — не могу удержаться я — Мои вещи. Из рундука. Я. Тут. Служил. Теперь вот. А вещи — тут.

— И что? — как‑то совсем тупо хлопает глазами ефрей.

— Конь в пальто! — не выдерживаю я — Вы тут пьяные что ли? У меня приказ от капитана Кане, моего командира — полчаса на то чтоб забрать свои вещи. Что не так, ефрейтор?

Выбесили они меня, пялятся как… непойми как. А мне плевать. Я теперь штрафник и потому мне положено выполнять только приказы командира. Так уж тут заведено. Ну, примерно как с часовым на посту. И я этим воспользуюсь, потому что не нравятся они мне.

Однако, имя капитана производит эффект брошенной гранаты — все как‑то моментально разбегаются с глаз, оставив передо мной одного ефрейтора, и он тоже явно не в своей тарелке. Чего они, на самом деле тут квасили? И боятся, что я их сдам? Уроды, нужны вы мне очень. Но все оказывается проще.

— Ты… Это… Ты скажи — нам же ничего не говорили. Мы это… мы так, только посмотрели… который твой рундук? — начинает суетиться ефрей.

Тут и до меня доходит. Дело в том, что у барона — очень строго насчет крысятничества. Тут даже с павшего — положено сдать командиру, а он распределит. А уж если у живого чего присвоить… говорят, и чины — звания не помогают. Грохнут сразу, без вариантов. А тут, выходит, если они чего с моего рундука прихватили — я же могу пожаловаться. Ну, положим, ясное дело, что замнут, но… неуютно им. Ясно все с вами, соколики.

Нагло прохожу мимо ефрейтора, сгоняю хлопающего глазами солдатика со своего рундука. Слышу облегченный вздох за спиной, причину понимаю сразу — узелок на петельках цел, не потрошили еще, не успели. И тут же радостный голос ефрейтора подтверждает мои догадки

— Мы твой не трогали!

— Проверим — бурчу я чисто из вредности, хотя знаю, что не врет.

Сунулся в рундук, пошарился… А чего у меня там есть такого? Одежды взять гражданской? Не стоит. И в крепости не поощрялось, а уж штрафнику… Каска попалась на глаза, достал, в руке кручу — словно от холодного металла воспоминания последних дней опять крутиться перед глазами стали… Сколько времени прошло с тех пор как я отсюда ушел? Трое суток? Четверо? Кажется, неделя, если не больше, а на самом деле…

— Это… солдат. Шлем — нельзя брать. Он. Это. Он на батарее записан, имущество — неуверенно мямлит ефрейтор — Нам за него спросят. Он же казенный.

Ишь ты. Да и ладно. На что он мне? Спору нет, хороший шлем, но — и таскать при себе негде, и не положено… наверное, и перед товарищами некрасиво — доля у нас одна, но я вроде как чуть лучше прикрыт. Да и то сказать — если все без каски, а я один такой красивый — кому первая пуля будет? Правильно. И не из каких‑то тактических соображений — а просто потому что несознательно стрелки выбор будут делать — по самому выделяющемуся. Нет уж, нафиг это счастье.

— Что, так над душой стоять и будешь, воин? — бросив каску обратно, через плечо спрашиваю ефрейтора — Не дрожи, я порядок знаю — казенного не возьму.

Тот обиженно сопит, но отходит. Ладно, чорт с вами со всеми. Прибираю сверток с рыльно — мыльными, маленькие мешочки с чаем, сухофруктами и специями, кисет с 'наличностью' — немного, но почему не взять. Чуть бумаги, карандаш. А больше‑то ничего такого и нету у меня. Ах, чорт… Взгляд натыкается на сверток — ну, да. Я и забыл. Даванул я косяка на ефрейтора — стоит, делает вид, что не смотрит, ну и не сказать, чтоб смотрел, присматривает. Ну и прямо на дне рундука размотал, глянул. Ага — револьвер тот. И пачка патронов, двадцать штук. А вот вроде как — никто ничего не говорил за такое, чтоб нельзя иметь, хотя и штрафнику. А капитан как сказал? Свое забирать? Так оно мое и есть. Вот и заберу.

Свернул обратно в тряпицу да на дно вещевой и сунул, поверх приправы, да пару портянок — тоже не казенные, сам купил.

— Так, товарищи — говори громко — Все я свое взял, сейчас с кухни мой сухзапас возьму, он хоть и казенный, да мне уже был выдан.

— Ты… Это. — насуплено говорит ефрейтор — ты хоть что ли мне на бумаге напиши. Умеешь ли? А то мало ли потом что.

— Давай, говорю я ему уже с кухни, выгребая свой пакет с сухим запасом — галеты, сахар, вяленое мясо, соль с перцем, крупы чуть. Чего пропадать ему? Пока ефрейтор там мнется — оглянулся, да и не удержался — дернул еще один паек. Все одно… будем считать, за Балу я взял. Пока ефрей на стол какой‑то огрызок бумаги выкладывал, карандаш у себя в подсумке искал, я кое- чего сообразил. Пишу я ему, значит, химическим карандашом расписку, хорошим казенным языком, мол, Я, рядовой номер семнадцать, первого взвода особой штрафной роты, во исполнение приказания к — на Кане, с места прохождения прошлой службы принадлежащее ему имущество изъял. Претензий к — оставляю пробел, нехай сам впишет — по поводу наличия, количества и сохранности — не имею. Дата, подпись.

— Силен! Выдохнул восхищенно ефрейтор — Ишь ты! Командиром никак был?

— Нет. Но грамотный. Установщик трубок — огрызаюсь, соображая, что малость прокололся. И сразу, чтобы заодно и отвести в сторону опасный разговор — Слышь, братцы… Я, конечно, понимаю, что служба, она такая… Но… Короче. Заначку тут кое‑кто припрятал. Ему она уже не надо. А вам — вкусно и приятно. Сечете?

— Хм — потер подбородок ефрейтор, да и остальные зашевелились, закряхтели — ребята‑то не зеленые, жизнь давно поняли, похоже — А что там?

А вина бутыль — улыбаюсь я — Не то чтобы большая, но… лучше, чем ничего! Сдать вам нычку?

— А точно не?…

— Точно. В самом начале, сразу, наповал. Ну?

— А тебе с нас чего?

— Ну, мне немного, сущие мелочи. Вы ж и так ее потом найдете. Только… потом же тут может и еще кто быть… потому — одно дело сейчас — а совсем другое потом. Ну, гвардия, по рукам?

— Ну… Это… А надо‑то тебе чего все же, рядовой номер семнадцать?

Да сущие пустяки, ефрейтор. Ну вот прихвачу я еще пару сухзапасов — идет? Вам‑то они все одно не считаны? Это же не каска?

— Ну… идет…

— Вот. Потом — ложку складную казенную — дай я сопру. А? Ну только не говори, что как каска на учете. Тут все же бой был. Спиши ложку, ефрейтор. Мне ж жрать почитай нечем.

— Ладно — благодушно машет грабкой ефрейтор, и на столе появляется два пакета сухпая и складная ложка — ножик — очень удобная и хорошая — Все? Где 'граната'?

— Погодь… еще вот что… одолжите мне патронов. Десяток. А то нам что‑то выдать их забыли. А я без патронов воевать не привык.

Повисла тишина. Потом один из солдат, постарше прочих, говорит:

— Ты, номер семнадцать, это. Не дури.

— Чего не дури, дядя? — насмешливо говорю ему я — Я уже отдурил. Только мне жить‑то тоже охота. А у меня только этот дрын. А с ним, сам понимаешь, каково оно, без патронов‑то.

Киваю ему на стоящую у стены длиннющую пехотную винтовку. Эта ж дрянь длиной, наверное, с мосинскую пехотную, и штык длиннее, чем я раньше видел. Даже у этих ребят, даром что пехота — и штыки покороче и винтовки тоже.

— Слышь, паря — ты это. Нам, если узнает кто, что мы патроны раздаем… В общем — не положено! — отрубает ефрейтор.

— Хрен с вами — бурчу я, запихивая сухпаи в гранатную сумку — не очень лезут, но ничего, сойдет — Нет, так нет. Вон там, в подпечье, за зольным ящиком пошарь… Есть? Ну, вот, радуйтесь, воины. Только… не пожалейте чарки, помяните покоем павшего Эрри — его это бутыль.

Развернулся, да и пошел, подхватив винтарь, в тишине к выходу. За дверь уже взялся — в спину мне тот, старший солдат сказал:

— Братец, ты… это. По верху пройдись, по батарее. Нам вроде как ничего не говорили, чтоб нельзя там ходить… так ведь, командир?

Я остановился, кивнул, да и вышел. И на том спасибо. Полез по разбитой — видно, мина прилетела — каменной лестнице наверх. Евгения Марковна, эк оно тут все… апокалипсято. Ну да я не в музей обороны форта Речного пришел. Шустранул под брустверами, да и так на битый камень поглядываю… ага! Есть! И еще, а ну‑ка…

В общем, наковырял я семь штук патронов к винтарю, гильзы брать не стал, хоть тут и принято — но мне незачем. Револьверных два патрона — там больше было, но остальные в крови все наглухо — такие патроны не годны, пожалуй. А два чистеньких — прибрал. К моему не пойдут, ну да ничего, пусть будет. Жаль, гранат не нашлось, ну да это я так, размечтался. Пояс еще нашел, кожаный, хороший. Целехонький, только в крови чуть, но и то не сильно — видно, с раненного кого снимали. Пригодится.

Пояс отправился в сумку, а патроны — в карман. Вот так вот. Жить стало лучше, жить стало веселей. И на этой оптимистичной мысли я и пришел как раз к тому времени, как и капитан вышел. Вскоре и все остальные собрались — смотрю — сумки‑то у всех хорошо так набиты, и не один я, похоже, пайки прихватил. Ну, думаю — сейчас шмонать будут, как положено, чтоб значит, в кармане — носовой платок и расческа, как же, плавали, знаем… Ан нет. Видно, не учел я, насчет солдатского имущества. Армия‑то баронская — корнями в наемников идет, а там — главное что? — именно, трофей! И никто трофей отобрать права не имеет — даже сам барон. Ну, так говорят, по крайней мере. Это если, конечно, трофей не какое‑то военное имущество или оружие, армии нужное, или секретные документы или еще что‑то ну ооооочень важное. И не пленники, ясное дело — рабов потом можно купить, а пленных — всех передают кому надо. А остальное — хоть сколько стоит, отобрать не имеют права. Долю, правда, с трофеев, полагается внести в полковую казну, в солдатскую кассу — но то решается уже по уговору. А что твое — бери — владей. И сам таскай за собой, если обоза нету, а запретить — неможно. Главное дело что — чтоб оружие и снаряжение нес. Его бросить не смей. А не то… ну, понятно что будет. А уж чего сверх того несешь — твое дело. Ну, еще — чтобы уставной вид не портить.