Алексей Штейн – Грудь в крестах (страница 12)
— Семь лет! — Непроизвольно четко ответил я, и чуть не добавил 'срочная и сверхсрок'
— Где служил?
Я, порывшись в памяти, вспомнил название крохотного княжества, и добавил: — Но там не долго, потом по найму… всяко.
— Участие в боевых действиях? — гриб снова усох и строчил в бумагу, ловко макая перо в чернильницу
— Да. В горах. И на равнине чуть — чистую правду ответил я.
— Где?
Не мудрствуя лукаво, я назвал несколько населенных пунктов из прошлой жизни, подумав, что при необходимости и в подробностях рассказать смогу — пусть спрашивает. Но гриб лишь записал, спросив уже стандартное для меня:
— На Севере?
— А где ж еще — ответил я.
— По — уставному отвечай! — последовал несильный тычок под ребра от сержанта.
Подумал, что Женевскими (или Гаагскими? Не помню… сначала не знал, потом забыл) конвенциями их стращать бесполезно — не оценят, падлы. Потому, не оборачиваясь, негромко ответил через плечо:
— Ты мне, папаша, не командир. Своими обалдуями команд…
На этот раз удар я пропустил, он мне грохнул по — вдоль хребта, ладонями, так что вышиб воздух вместе с последним словом. Отдышаться оказалось непросто, пока разогнулся, гриб сушеный, уже закончив писанину, с интересом за мной наблюдал. Я думал, еще чего спрашивать или строить станет — ан нет. Сухо — казенно вопросил, имею ли я доступ к военным тайнам, финансовым средствам, новым образцам оружия, секретным документам, а равно владею ли я прочей ценной информацией, и прочее что хотел бы сообщить. На что я честно ответил, что ничего такого и в мыслях не имею. Гриб снова вздохнул, царапнул в лист закорючку, и махнул рукой:
— Уведи!
Сержант принял от гриба бумагу, снова взял меня под руку, и повел в коридор. Но, к удивлению, не на выход, а в глубь. Вот те раз… а ведь тут уже интереснее — в коридоре темно, на окнах броневые ставни закрыты еще с самого начала. А сержант, хоть и хваткий, да только вряд ли готов… хотя, он крепкий, шум все одно выйдет… а я даже толком тут и не ориентируюсь, в этом здании. Да и вообще. Опять Голливуд какой‑то лезет в голову. Было бы, что мы одни или хоть немного народу — а тут же вокруг рота считай. А Рембо из меня хреновый…
— Слышь, служивый… Ты это… того — внезапно негромко прогудел в полумраке сбоку от меня усатый — Ты, говорю, того. Не безобразничай. Чего ты нарываешься‑то?
— Ты — говорю я ему — Папаша, коли на моем месте окажись, сам‑то смирно себя вел бы?
— Сопля — протянул сержант — Я на вашем месте не оказался бы, уж это точно, воевать учены…
— Да пошел ты… — и я довольно детально обрисовал ему маршрут.
— Ишь, харАктерный — со смешком проворчал сержант — Ладно… сюда входи. И все же мой совет — тише будь. Не ерепенься. Нешто ты за месяц тут столько получал, что так прикипел к княжеским? Ладно, иди давай…
Он ввел меня в кабинет начштаба, где расположился тот самый офицер, что хотел стрелять в каземате. Он сидел не за столом, а перед ним, нога на ногу, поигрывает стеком, и скучающе смотрит на нас. Рядом с ним, за столом, судя по всему, писарь, еще какой‑то унылец с сержантскими шевронами и постной мордой сидит на скамье у стены, и в углу один из наших, в форме без знаков различия, вроде как его в канцелярии видал, писарем. В общем, компания невеликая, но шибко респектабельная, ага.
Усатый подошел к столу, шлепнул листок перед капитаном, щелкнул каблуками и снова ушел мне за спину. Офицер не шелохнулся, разглядывая кончик стека, с таким интересом, словно там было доступное разъяснение теории Енштейна. Ну, или свежий Плейбой. Внимательно, в общем, он его разглядывал. А писарь ухватил листок и забубнил все то, что там было написано, без всякого видимого эффекта на капитана. А постный и вообще сейчас заснет. Так и стою, тоже конечно ничего. Прочел писарь, тишина. Ну а чего, я тоже помолчу, мне вообще торопиться некуда, как бабка говаривала — 'На тот свет всегда успеем'. Наконец капитан заметил, что в кабинете есть еще что‑то, кроме его стека.
— Йохан?
— Ага — ответил, и смотрю — капитан так заинтересовано чуть бровь дернул.
— С Севера что ли?
— Как вы все меня, мать вашу в глыбу, уже задолбали — устало ответил я. Не, ну правда, наболело — С Севера, с него самого.
Капитан, такое впечатление, аж поперхнулся, даже как‑то с недоверием посмотрел — мол, не ослышался ли? Сзади прокашлялся сержант:
— Кхм… Разрешите доложить, вашбродь? Наглый, спасу нет, у жандармерии дерзил… был, хм, предупрежден, не внял. Разрешите?..
— Отставить — капитан махнул стеком, и внезапно легко встал из, казалось бы, неудобной позы. Да, этот ловок. Ща если бить удумает, то придется хреново, разве драку устраивать, ну так на том мне и крышка. А может… ну его, и как раз так и надо? Капитан встал передо мной, теперь уже внимательно разглядывая с ног до головы, заложив руки со стеком за спину. Интересно, с ноги приложит, или стеком?
— Ты чего такой дерзкий?
— А чо? — не, ну а как еще отвечать на такой вопрос. Хотя и хамить этому дядьке не хотелось. И не потому, что врежет больно, а вообще — ну, такой он… которым хамить не хочется. Внушает уважение — видно, что не тыловик и вообще трактор паханый. Но и не хамить не могу — такая уж натура у меня. Сколько раз в жизни от того с неплохими людьми ругался — просто из‑за характера своего. А тут и подавно. Не легла карта.
— А ничо! — вдруг вызверился капитан — Че ты мне тут бычишь‑то. Героя с себя строишь? Не навоевался что ли?
Я промолчал, потому как эта сволочь попал по самому больному — ну, да всего и навоевался, что десяток раз с карабина стрельнул. И один раз не стрельнул… Я даже голову набычил, в пол глядя — чего тут ответишь. Молчание повисло, но тут подал голос с угла наш канцелярский:
— Разрешите сказать, Вашбродь? Ен, когда бунтовщиков стрелять стали, к ихним главарям сам под пули встал… Главный бунтовщик вахмистр Бало его выгородил… Они, вашбродь, приятельствовали и Бало ему покровительствовал… А так он сам пошел… он, вашбродь, на голову контуженый, и к тому же явный бунтовщик и княжеский!
Капитан аж зубами скрежетнул, вроде как развернуться хотел туда, да только постный взохнул — и сразу как‑то капитан осекся, посмотрел на постного — а у того морда и еще унылее стала и безразличнее. Угу, ну, кто тут и зачем, примерно ясно. Кто еще мог бы быть с такой рассеянной физиономией. Офицер снова повернулся ко мне, посмотрел еще раз, и, сев обратно на стул, повторил вопрос:
— Ну так что, не навоевался?
— Никак нет — ответил по — уставному — неохота все же хамить ему. Да и вообще. Повыделывался уже, меру‑то надо знать. Глупо, в общем‑то, нарываться специально, если в ответ все как‑то мирно.
— А чего же ты, засранец, под расстрел полез? Жить надоело? Или за князя вашего… который тебе и вовсе чужой? А? Чего молчишь, отвечай!
— Я, вашбродь, князя того в жизни не видал, и вообще мне на наго начхать…
— А чего ж ты, паскуда, тогда бунтовать вздумал?!
— Потому как, вашбродь, ежли я солдат — то мне воевать с врагом положено. А не в плен сдаваться.
— Так чего ж сдался?! — насмешливо спросил капитан
— А потому что… потому что дурак, вашбродь. Так вот и скажу. Надо было тую суку, коменданта нашего, пристрелить, и гори оно все огнем…
Капитан внезапно оглушительно захохотал, потом, отсмеявшись, сказал:
— Вот уж точно, вот это ты, стервец, верно отметил — надо было его пристрелить… А чего ж, все же, под пули стать хотел? Так прям за князя что ли?
— Да мне тот князь до… Этот вон, в углу который — правду говорит — дружили мы с вахмистром Бало. А я ж говорю — не стрельнул я в того гада. И выходит так — я ж и друга своего предал. Ну а я как‑то не привык своих бросать… да и вообще в первый раз я вот так вот. До того в плен сдаваться не приходилось.
Ну — как‑то даже с удивлением глянул на меня капитан — И вот так, значит, за дружбу — под расстрел готов был идти?
— А то — говорю — Готов. И в плен не хотел.
— А чего же ты, поганец, в плен‑то не хотел? Тут не то что у вас там на Севере, и не как у горцев. Мы люди культурные.
Я аж хмыкнул:
— Вот того и есть. Знаю я малость… от дедов, как оно, у культурных. Подыхать в лагере как‑то неохота было. Да и вообще.
Капитан прищурился с интересом, постукивает стеком по каблуку закинутой на колено ноги.
— Значит, говоришь, не хочешь в лагерь?
— Не хочу, понятное дело. А кто ж захочет.
— Ну… вон из ваших‑то много кто
Я непроизвольно скривил такую морду, что офицер усмехнулся:
— Гордый, значит… Не навоевался… Что думаешь, Варс, такой еще, чего хорошего, сбежать удумает, потом ловить его по здешним лесам жандармам…
— Так точно, вашбродь, такой может — ответил из‑за спины сержант — Если уж он под расстрел стал, так сбежит наверняка.
— Вот — вот. Одного только не пойму — чорта ли он так за этого князя воевать лезет?
— ХарАктерный ен, вашбродь. Упертый, аж спасу нет.
— Упертый, говоришь? Ну — ну… Эй, ты! — это он канцелярской крысе, презрительно так — А ну, живо, мне его дело отыщи, почитаем… Уведи!
Наша‑то крыса — шмыг за дверь, только офицер поморщился. А серж, значит, за спиной у меня сопит, и так я понимаю — внимание привлекает. Офицер так вдруг заметил, что непорядок — я еще тут — и на сержанта вопросительно. Тот опять сопит, потом офицер жест такой неопределенный, с видом, что ну а как же еще, и совсем интерес ко мне потерял.