Алексей Широков – Варлок (страница 32)

– Я принял вызов, брошенный мне баронетом Ромушевым, и ещё вчера подтвердил это через официальное уведомление, – ответил я.

– Это понятно, молодой человек… – он поморщился. – Могу я вас звать просто Кузьма?

– Как вам будет угодно, ваша светлость, – я изобразил лёгкий поклон.

– Кузьма, ты же понимаешь, что это будет не поединок, а обычное убийство?

– Так точно, ваша светлость, – кивнул я, продолжая смотреть прямо в глаза Аватара аспекта Метамагии.

Взгляда я не отводил, хотя прекрасно понимал, что подобным поведением выдаю себя с головой. Впрочем, скрыть что-то от мага, покорившего седьмую чакру Сахасарару, можно было даже и не пытаться. Думаю, он видел меня насквозь, я же не мог ответить ему взаимностью. Сказывалось множество факторов, и в частности то, что в реальности я хоть и мог, с некоторой натяжкой, считаться Аватарой чёрт его знает какого аспекта, был не совсем «магом» и совсем не «воином».

Видимо, именно этим и было вызвано лёгкое замешательство герцога Сафронова. Подобное можно было скрыть от того же Федосеева или Якушева с Куратором, однако от ректора колледжа ничего утаить было попросту нереально.

«Воины» своим ежедневным трудом и медитациями открывали и поддерживали в таком состоянии свои чакры, давая ручейкам сансары заполнять их внутренние душевные резервуары и делать «выдохи», позволяющие им оперировать энергией, которую китайцы зовут «Ци». «Маги», родившиеся с даром и способностью самим при необходимости вдыхать сансару, управляли внешними потоками энергий аспектов и обладали возможностью писать вязь заклинаний. А вот я был, с одной стороны, чем-то средним, а с другой – стоящим слегка в стороне от этих двух типов пользователей силы.

Я мог как вдыхать, так и выдыхать сансару, оперировать силами внешними и внутренними. Вот только делал всё это: во-первых, по-своему, не так, как воины или маги, а во-вторых, «антинаучно» и через пень-колоду. «Инстинктивно». То есть, например, пользуясь магией, я пропускал расчётные схемы формирования «вязи», просто не имея какой бы то ни было возможности влиять на блоковое построение и изменение эффектов заклинаний так, как это делали маги.

Для примера, единственным атакующим заклятьем, известным мне на сей день, была простенькая «Магическая пуля», которой научил меня мой Наставник, ведь «воины» высоких уровней также становились способными к некоторой низкоуровневой магии. Так вот, в то время как та же Андре способна по своему желанию при помощи ПМК быстро формировать новые варианты «пули», для меня она всегда оставалась такой, какой я запомнил его «магему».

То есть каждый новый, даже слегка изменённый вид «пули» будет для меня новым заклинанием, который я вынужден буду заучивать отдельно, а для Рыжей всего лишь конструктивной особенностью одного и того же. Как бонус, для колдовства мне не нужен был функциональный ускоритель в виде ПМК, так как я обходил стороной как процесс формирования и заполнения формулы, так и написания самой вязи. Вот только на этом плюшки заканчивались, потому как лично для меня сложно было даже контролировать то, сколько именно энергии я вбухаю в заклинание.

– Вот только я не собирался убивать парня, – добавил я, продолжая бодаться с ректором взглядом. – Мне его смерть и даром не нужна, а насколько я помню, нет запретов на то, чтобы оставлять противника в живых.

– Если только он признает своё поражение, – вдруг улыбнулся ректор, – или не в силах будет продолжать бой, и это подтвердят секунданты.

– Он не сможет, гарантирую, – кивнул я, ибо глупо было отрицать очевидное.

– А если никакой дуэли не будет? – изогнул герцог бровь.

– Меня это вполне устроит.

– Тогда почему бы, например, тебе не принести извинения Олегу и…

– Если бы я чувствовал на себе какую-нибудь вину, то непременно так бы и поступил, – твёрдо ответил я. – А если бы просто хотел избежать драки, воспользовался бы советами адвоката, переданными мне с письмом.

– То есть ты готов драться, но не хочешь проливать кровь, даже зная, что противник желает твоей смерти?

– Про кровь не скажу. Я её не боюсь… – я замялся и поправил сам себя: – Больше не боюсь. А вот убивать кого-либо просто так – у меня нет никакого желания. Ваша светлость, мой наставник постоянно говорил мне, что можно простить обиду, но самого хама всегда следует наказывать. От этого мир становится чище.

– Сам Варяг так говорил?

– Да.

– А ты интересный человек, Кузьма, – заинтересованно посмотрел на меня ректор и повторил тихо себе под нос: – Интересный… Так вот!

Он встал и вышел из-за стола.

– Дуэли не будет. Только что в моём кабинете был отец Олега, Виктор Анатольевич Ромушев, и он согласился с тем, что его сын принесёт тебе извинения! Ты, кстати, должен был встретиться с ним, когда шёл сюда. Ты рад?

– А-а, это тот, который назвал меня сопляком и обматерил весь мой род до седьмого колена, потому что ему нужен был лифт, на котором я только что приехал? – усмехнулся я. – Даже не знаю, что вам ответить на ваш вопрос, ваша светлость.

– Витя… да чтоб тебя! – в сердцах выдохнул ректор, доставая свой ПМК, и, набрав какой-то номер, отошёл к окну кабинета.

– Значит, и дедушку твоего плохой дяденька обозвал, – ласково так, как обожравшаяся помоями ворона, прокаркал молчавший весь наш разговор старик. – А ты, кстати, не хочешь с дедушкой-то поздороваться? А, внучек?

– С дедушкой? С дедушкой хочу, – ответил я, не поворачиваясь, – очень хочу, да вот беда, он умер три года назад. А вот с не имеющими ко мне никакого отношения старыми хрычами, известными своими садистскими наклонностями и ненавистью к изуродованным ими же детям, желания здороваться или вообще стоять рядом – не имею ровным счётом никакого!

Глава 11

Церемония открытия для учеников первого курса и посвящения в студенты началась ровно в девять часов утра, сразу же после того, как закончилось подобное же мероприятие для учащихся пятого года обучения. Проходила она в огромном концертном зале «Славянский», расположенном неподалёку от парка, в прибрежной зоне, в которой высились корпуса моей общаги.

Вообще, меня уже просветили, что это не единственные учреждения, в которых проживали «духи», как называли нас, первогодок, старшие курсы. Было несколько таких же зданий на западной оконечности кампуса, и ещё парочка ютилась на юге, почти у самой Москвы-реки. И всё же вид огромной толпы, дожидающейся того момента, когда её запустят внутрь помещения, произвёл на меня впечатление.

Причём собрались здесь в основном новички, это было видно по медного цвета галстуку и такому же узору с римской цифрой один, нашитых на белых рубашках парней и блузках девушек. Хотя, конечно, встречались и другие цвета с цифрами. Больше всего было «бронзовых», второгодок, и в основном они занимались тем, что присматривали за тем, чтобы «духи» вели себя хорошо, не затевали потасовок и не размахивали оружием.

Да – все здесь были вооружены, так как открытое ношение разнообразных опасных игрушек являлось одной из прерогатив как родовой аристократии, так и дворянства. Причём далеко не все из новичков ранее обучались владению болтающимися у них на поясах железкам. Таковым колледж выдал стандартные статусные кортики, если те были воинами, в то время как маги получили короткие шпаги с глухими, полностью закрывающими кисть гардами.

Было видно, что подобное украшение им непривычно, и они непроизвольно то трогали рукояти, то касались пальцами декоративных завитушек, украшающих эфесы, а кое-кто и вовсе извлекал клинки из ножен. К таковым незамедлительно направлялись патрульные и вежливо просили убрать оружие, покуда дело не дошло до беды.

Объяснялось подобное поведение ребят вовсе не тем, что в их семьях не уделялось должного внимания личным тренировкам своих отпрысков или склонностью к пацифизму. Были, наверное, и такие, но их было меньшинство, а все остальные, скорее всего, просто-напросто были стрелками. Нет, не лучниками, ибо среди студенческой массы мелькали различные Робины Гуды, с колчанами и ненатянутыми луками, а владельцами разномастного огнестрела.

Дело в том, что его ношение было запрещено на территории кампуса, и всяческие пистолеты, а также прочие карабины с пулемётами, привезённые своими владельцами, изымались и хранились в оружейке. Ими можно было пользоваться исключительно на стрельбище, вот и приходилось любителям пустить пулю в голову ближнего своего носить непривычные для них острые игрушки, да ещё и в будущем обучаться их использованию.

К «Славянскому» меня подбросили на роскошном лимузине Ромушева мои новые лучшие «друзья» из этой шебутной семейки. Атмосфера в салоне царила мрачная, но мне по большому счёту было на это наплевать. Можно было, конечно, изобразить оскорблённую невинность и, отклонив предложение Виктора Анатольевича, добраться до концертного зала самостоятельно, однако я не стал этого делать. Времени оставалось не так уж и много, ноги топтать не хотелось, как, впрочем, и толкаться в переполненном трамвайчике.

Олег сидел красный как рак и постоянно стрелял в меня ненавидящим взглядом. Его отец переборщил с воспитательными мерами, и под глазом у парня наливался нехилых размеров синяк, к тому же он заставил сына извиняться передо мной, на глазах у ректора с дедом, что было совсем уж лишним. Сам Ромушев-старший сидел понурившись и всю дорогу не поднимал глаз от пола. Мне было даже немного его жалко. Не знаю, что уж там сказал ему старый хрыч, когда при всех, за ухо отволок этого взрослого и перепуганного до смерти мужика в сторонку, но кажется, это заставило его глубоко задуматься над проблемами бренности бытья и дуализма существования.