Алексей Серов – Жизнь не так коротка (страница 40)

— Пообещай мне.

— Хорошо, мама.

— Хочу вон под той березкой, что слева, видишь? Красивое место, и сухое.

— Ладно, — сказал он навзрыд, — там и будешь лежать, упрямая старуха!

— Ну и все. Я довольна. Хорошую жизнь прожила…

Эти слова были ее последними. Через полчаса она уже остыла. Он взял лопату, пошел к березам, начал копать. Надо было, наверное, прочитать какую-то молитву, но никаких молитв он не знал, как не знала их и его мама. Что ж, разве не прожили они всю жизнь, и хорошую жизнь, без этого?..

Долго копал, глубоко, широко. Чтоб маме удобно лежалось. Земля хорошая, мягкая, своя. Никуда не надо ходить, возить. Всё здесь есть.

Лопата недовольно звякнула обо что-то твердое. Он выворотил кусок белого камня. Потом еще один. Потом вытащил из земли полуистлевшую железнодорожную тужурку. Как раз такая, он помнил, была у отца, когда он…

Застыл в яме. Неужели?..

Не веря себе, копнул еще несколько раз. На свет явились ребра и череп. Дальше можно было не копать. Он стоял, любовно держа в руках череп отца. Семья воссоединилась после стольких лет разлуки. Отец вернулся. Вернее… он никогда никуда и не уходил, он всегда был здесь, на месте. И мама знала об этом. А уж как отец оказался на этом своем месте — то была их тайна, в которую лучше не лезть. И теперь они будут лежать рядом, муж с женой, как положено по человеческим законам.

Он положил косточки отца обратно. Завернул тело мамы в несколько простыней, белых, как невестино платье. Постелил на дно могилы свежие еловые лапы. Опустил туда маму бережно, словно на мягкую перину…

Через полчаса все было закончено. Он не стал делать над могилой холмик. Набросал на это место сверху веток и травы. По весне затянет вьюном, зарастет травой. Пожалуй, теперь только он один знал тайну. Как и хотела мама. Он да сороки-воровки. Но эти все равно никому ничего не расскажут.

Думать теперь нужно было о заготовке дров на зиму.

И он начал пилить деревья на участке. У него росли осины да ольха, практически неотличимые друг от друга деревья. У ольхи место спила через некоторое время делалось темно-оранжевым, только так он и узнавал, какие дрова пойдут в печку в этот раз. А осина хороша для прочистки дымохода от сажи. Было еще несколько берез, но их он жалел, по весне они будут невероятно красивы с молодыми листочками. Мама это очень любила. Вот, теперь она будет лежать под одной из них, смотреть на него и радоваться.

Тонкие деревья он валил топором, толстые пилил ножовкой, насколько мог, пока лезвие не начинало заедать, и опять же дорубал топором. Упирался длинной палкой в ствол метрах в трех от земли, аккуратно раскачивал и с треском ронял. Справлялся с этим довольно легко. Потом отшибал ветки, перепиливал дерево пополам и тащил на козлы, где уже двуручной пилой делил на маленькие чурбачки. Тонкие оставлял так, толстые колол пополам. Печка с ними вполне справится. Лишь бы просохли хоть немного. Как раз начались дожди, и он укладывал готовые дрова в сарай, под крышу.

В первый день распилил три довольно толстые ольхи, усыпав землю вокруг козел красными жертвенными опилками и натерев с непривычки мозоли. Дровяник сразу поднаполнился, но это была, конечно, капля в море. На зиму сарай нужно забить под крышу. Так что пилить еще и пилить. Однако начало положено, уже хорошо.

Он все время ходил мимо того места, где были папа и мама, и постепенно начал с ней разговаривать. С отцом общаться он пока не мог, во-первых, отец был еще немного чужой, он к нему пока не привык. И, во-вторых, отец здесь давным-давно ничего не решал.

— Ну, как ты там сегодня поживаешь, старая? Все ли тихо, благополучно?.. А я вот, видишь, дрова пилю. Надо, надо. Зима придет, снегом заметет. Тебе-то все равно, под снегом тепло будет. А мне, может, неделю из дома не выйти… надо дров.

Поговорит так с мамой минутку, и будто легче ему. И вновь за топор да пилу.

Наступил октябрь, стало уже по-настоящему холодно, а он все возился с дровами. Оставалось повалить две самые высокие и толстые осины. Он еще сомневался: может, пощадить их для какой-никакой красоты? Но нет, для этого березы есть, а на участке должно быть чисто, свободно.

— Вот хочу сегодня осины-то повалить. Что скажешь, мам? Не против? И я тоже так думаю. Обойдемся без них.

День был холодный и студеный. Вся земля вокруг была устлана желтой листвой и красными опилками.

Он выбрал место, куда ронять дерево.

Стукнул топором по стволу. Сначала обухом. Потом рубанул без жалости!.. Сколько можно тянуть? Лезвие глубоко вошло в дерево, пришлось вытаскивать. И аккуратно подрубил сбоку этот первый надрез. Отлетела в сторону толстая, сочная щепка. Он еще несколько раз повторил операцию, сдвигаясь каждый раз на чуть-чуть. Так, дело пошло. Попробовал качнуть дерево рукой — прочно ли держится? Куда там, оно даже не шевельнулось. Руби смело.

Вот, он задал дереву направление, в котором оно должно повалиться. Теперь переходим на другую сторону и делаем все то же самое, только немного выше. Тут углубляться в древесную плоть можно подальше. А когда это будет готово, останется взять длинный шест и хорошенько качнуть осину. И она ляжет туда, куда надо, мягко и красиво, лишь для порядку немного пошумит остатками листьев в кроне…

Он вытер лоб. Упарился немного.

— Эй, дядя. Закурить найдется?

Сердце екнуло, он выронил топор из рук и резко обернулся, страшно щурясь и щерясь желтыми зубами. Откуда этот звук?..

На другом берегу ручья стояла какая-то бродяжка, вроде бы женского пола, в лохмотьях и огромных грязных ботинках. На голове у нее была перемазанная глиной заячья шапка. Из-под шапки внимательно следили за ним серо-голубые глаза, особенно льдисто отсвечивавшие в этот стылый осенний денек. Опущенные почти до колен, красные от холода руки бродяжки сжимали длинную палку, которая словно перечеркивала всю ее небольшую странную фигуру пополам.

Он нагнулся, схватил топор.

— Иди отсюда. И не возвращайся.

— Ладно, уйду, — ухмыльнулась она. — А закурить-то дай?

— Нету, — в какой-то бессильной злобе крикнул он через ручей. — Не курю я, понятно?!

— Понятно. Все еще не куришь. Ну, кто не курит и не пьет…

Она засмеялась, вновь сверкнула из-под грязной шапки своими серо-голубыми и отступила в кусты. И исчезла.

А ведь это беглая, догадался он. Недавно говорили по радио… точно. Из женской колонии сбежали три зэчки. Редкий случай. И срока-то у них были плевые. Вот поймают теперь, добавят. Дуры безмозглые.

Он прислушался к кустам, но там ничего уже не было слышно. Дура ушла.

Тьфу!.. От злости так толкнул подрубленное дерево плечом, что оно без всяких возражений бухнулось куда надо и только что прощения не попросило за беспокойство.

До вечера возился, испилил поваленную осину, убрал дрова в сарай. Взяться за последнюю оставшуюся, что ли?.. На улице как раз заморосил тонкий, мелкий дождик, ничего уже не хотелось. Поужинал. Назло себе, в начинающихся сумерках, вышел с топором на улицу, огляделся по сторонам.

Никого. И не надо…

Да, ему-то с печкой тепло, жарко даже, а где теперь эта дура? Чего бегает?..

— Нет, мама, ты можешь себе представить?!.

И зло замахнулся топором на дерево.

Потом, месяцы спустя, уже ближе к весне (а зима была долгой и страшной, они вдвоем ее едва вынесли, а один бы он вообще пропал) только вспоминалось ему, как рубит он эту окаянную осину, и уж дорубился почти до конца, вот толкнуть осталось — да чего-то задумался было о чем, мысли ушли в сторону, глаза собрались в кучу… а с того берега опять вдруг прозвучало: «Дядя, дай закурить-то, а то так есть хочется…» И он, еще совсем не очнувшись, от неожиданности впал в привычный свой ступор. Да налетел тут внезапный, сильный порыв ветра. Осина выстрелила, как ружье, начала падать. А куда падать, непонятно. В общем, оказалось — на него…

Недолгая темнота, потом просвет, капли дождя на лице. В небе ползут рваные облака. «Чего ж ты в сторону-то не отскочил, дурак?! Мумия египетская! Что мне теперь с тобой делать, а?! Как я тебя, такого кабана, домой дотащу? Вот же связалась… У тебя хоть веревки, мешки какие-нибудь имеются?..» А он лежит бревном, не может пошевелиться, только тихонько так покашливает, кхекает, и сквозь это кхеканье вылетают у него все те же изумленные слова:

— Нет… мама… ты можешь… себе… представить?..

Потом, после всего. Рассказ

Они влезли в автобус мокрые до нитки и почти веселые. А так и бывает на похоронах: закопали человека, и вроде стало легче.

По крыше автобуса грохотал сильный ливень, такой нечасто выпадает в жизни, тем более при смерти.

У всех ботинки еще были желтые. Не отмытые от кладбищенской глины и песка. Ливень смял прощание, все пришлось делать быстро… Спешно вытаскивали из автобуса гроб, тащили через узкие проходы среди могил к той, свежеоткопанной. С севера заходила тяжкая туча, страшно становилось, удастся ли все сделать по-человечески.

Но успели, сказали несколько прощальных слов, и тут на лицо лежащего упали первые крупные капли. Словно темная краска легла на розовое — вода начала смывать грим, сын лежащего почти закричал: «Закрывайте!»

Закрыли, аккуратно опустили на веревках… Ливень в это время разошелся во всю силу, люди бросили в могилу по горсти земли, помолчали минуту, ушли в автобус. Только могильщики стояли под дождем спокойно, как лошади, никуда не торопились, ждали конца прощания.