Алексей Щербаков – Журналисты не отдыхают (страница 79)

Так что правительство начало с последними переговоры.

Муссолини осознал, что слегка зарвался — и обратился к Коминтерну.

Вот на таком фоне и разгорелся конфликт в Москве. Зиновьев стал громко агитировать за то, что, дескать, надо помочь товарищу Муссолини всем, чем только можно. Он кричал о «итальянской Вандее», которая, дескать, погубит пролетарскую революцию.

Это было чистой воды политиканство. Усиление Коминтерна усиливало и его позиции. Тем более, что к Зиновьеву присоединился Каменев. Подтянулась и молодая поросль в лице Бухарина. Это был явный накат на Сталина. Тот совсем не рвался поддерживать Муссолини. Хотя бы потому что понимал — уж больно союзничек-то ненадежный. Конечно, Сталин не мог вот так заявить: а не пошли бы эти макаронники лесом. Но он упирал на то, что в Поволжье начался голод. Дескать, давайте спасать своих, а не лезть за границу. Кстати, НКЧС был создан, как и трудовые отряды. Они делали что могли. Но становилось понятно: последствия будут очень тяжелыми.

Дело было за Лениным. И Ильич ответил. Он выпустил работу «Детская болезнь левизны». (Знакомой мне работы, которую я изучал ещё в институте, в этой истории не появилось.) Там была только лишь теоретическая критика левацких загибов РСПИ. Но стало ясно — бросаться, сломя голову, на помощь Ленин не рвется.

Я долго думал, почему, но потом сообразил. Ильич, возможно, был романтиком-утопистом, так сказать, в глобальном смысле. Но конкретный политический расклад просекал хорошо. Он-то достаточно много провел времени в Италии, и тамошние дела понимал.

Перспективы у Бенито были сомнительные. Лезть в центральную Италию у леваков явно не было сил. Да, он мог попытаться закрепиться на севере. А дальше-то что? Если даже не вмешается Франция, то что жрать-то рабочие будут?

Так что в Италию направили лишь некоторое количество «специалистов» — из анархистов и левых эсеров. Ну, и пресса писала о героических борцах за рабочее дело…

Зато Сталин увидел, так сказать, врагов в лицо…

Для кого катастрофа, для кого — пропаганда

«Голод в Поволжье — это наказание, посланное Господом неблагодарному русскому народу за то, что он предал своего Государя».

Во как! Экс-императрица Александра Федоровна была в своем репертуаре. А что с неё взять? Она совершенно искренне считала, что русский народ совершил чудовищную неблагодарность, отвернувшись от царственной семьи. Хотя, если так подумать — а за что люди должны их благодарить? А за то, что Николай II болел душой за судьбу России. Александра Федоровна, как нормальный доктор философии, решительно не понимала разницы между душевными порывами и реальными делами.

Что же касается голода — то Советская власть делал всё возможное и даже несколько больше, чтобы минимализировать его последствия. Там справлялись и без меня. Я успел подсуетиться, и структуры, осуществлявшие продразверстку, не разогнали. А они работали эффективно. В Шатуре началось строительство торфяной ЭС, на Волхове — строительство ГЭС. Рабочей силой были главным образом мужички из голодающих регионов.

А меня же было иное дело. В той истории большевики в смысле пропаганды действовали в вопросе о голоде очень грамотно. Мне оставалось делать лучше.

Я изучил все материалы, связанные с головками 1891–1892, 1897-98 годов, а также всех остальных. Список впечатлял: 1901, 1905, 1906, 1907, 1908, 1911…

Более всего меня интересовал грандиозный голод 1891–1892 годов — тот самый, который Алексанр III изволил объявить «недородом». С точки зрения информационной войны — ход совершенно провальный. Что такое недород? В России — дело житейское. Значит, масштабы надо всячески занижать, а лучше вообще — делать вид, что ничего особенного не происходит.

Но оппозицию-то заткнуть было непросто. Тем более, что флагманом там шел Лев Толстой. А западные издания, разумеется, с энтузиазмом перепечатывали опусы наших либералов. Картина была нарисована невеселая. Из многочисленных публикаций следовало:

— Власти были неспособны ничего сделать ввиду собственной бездарности, к тому же они воровали и покрывали спекулянтов. Не забесплатно, конечно.

— Те же самые власти всячески мешали «общественности» сами наладить помощь голодающим.

Насчет воровства всё было верно, куда ж без этого. При Александре III, которого в моё время некоторые считали чуть ли не идеалом царя, тоже очень не любили привлекать крупных начальников за злоупотребления. Хотя такого беспредела как при его сынке всё-таки не наблюдалось. А раз никто ничего не боялся — то и воровали.

Хотя более всего бросалась в глаза именно беспомощность властей. Все их мероприятия безнадёжно запаздывали. Потому что круговорот бумаг в природе ускорить не мог ни Бог, ни царь и не герой. Большевикам в этом деле было проще. Гражданская война закончилась недавно. И такой мощный аргумент как стучание рукояткой маузера по столу был ещё не забыт. Как и ну очень упрощенное судопроизводство, которое стало применяться для пойманных хапуг.

А вот что касается визгов дореволюционной интеллигенции, что им самим не дали… Уж они б организовали. Как удалось узнать, все самодеятельные комитеты помощи голодающим занимали тем, что бесконечно заседали.

При Николае II никаких мер против голода вообще не предпринимали. Его величество не верил, что в России такое может быть. А раз не верил — значит, этого и не было. Соответственно, царский официоз о голоде не писал вообще, а другим всячески мешала цензура. А ведь до революции журналисты тоже умели писать эзоповым языком. А публика умела этот язык читать. Да и слухи куда денешь?

Мы же и не скрывали масштабов катастрофы. В конце концов, в чём были виноваты большевики? В том, что за четыре года не смогли обеспечить всем райскую жизнь? Наша пропагандистская машина всячески раскручивала тему помощи голодающим. И ведь действовали не только наши работники и те, кто с нами постоянно сотрудничал. Так, многие издания перепечатали хит Велимира Хлебникова.

Вы, поставившие ваше брюхо на пару толстых свай, Вышедшие, шатаясь, из столовой советской, Знаете ли, что целый великий край, Может быть, станет мертвецкой? Я знаю, кожа ушей ваших, точно у буйволов мощных, туга, И ее можно лишь палкой растрогать. Но неужели от «Голодной недели» вы ударитесь рысаками в бега, Когда над целой страной Повис смерти коготь? Это будут трупы, трупы и трупики Смотреть на звездное небо, А вы пойдете и купите На вечер — кусище белого хлеба. Вы думаете, что голод — докучливая муха И ее можно легко отогнать, Но знайте — на Волге засуха: Единственный повод, чтобы не взять, а — дать! Несите большие караваи На сборы «Голодной недели», Ломоть еды отдавая, Спасайте тех, кто поседели! Волга всегда была вашей кормилицей, Теперь она в полугробу. Что бедствие грозно и может усилиться — Кричите, кричите, к устам взяв трубу![165]

Что меня поразило. Я поэзией Хлебникова никогда особо не увлекался. Лично я встречался с ним в двадцатом году. И сделал вывод — он был из тех поэтов, которые пишут только то, что хотят. Работать в качестве агитатора и пропагандиста Хлебников не мог просто в силу своей душевной организации. А вот тут… Стихотворение было не совсем в его стиле. Но вот человека пробило…

Честно говоря, я не слишком верил в реальную эффективность массовой кампании по сбору средств в помощь голодающим. Особо много таким образом не соберешь. Так что, цинично говоря, это была в значительной степени пропаганда. Пропаганда чего? А того, что как у нас в стране рабочих и крестьян. Когда кому-то плохо — то мы все вместе приходим на помощь.

С западной помощью вышло куда хуже, чем в той истории. Лиги наций-то не было, и не могло быть. Впрочем, и тогда западники больше шумели, чем реально помогали. Хотя вот американцы посуетились. «Американская администрация помощи» реально работала. Они сумели завезти 35 миллионов пудов продовольствия[166]. У американцев явно имелись далеко идущие планы в отношении СССР.

Но самое главное — в этой истории был не настолько развален транспорт. В тот раз главные проблемы были как раз в этом. Ведь продовольствие надо не только добыть — но и доставить до деревень.

За бугром же кроме всего прочего мы очень внимательно следили за реакцией наших врагов. А она была разная. Александра Федоровна — с ней понятно, от этой стервы никто ничего иного и не ожидал. Но примерно таким же образом повели себя многие. В эмигрантских и правых газетах появились многочисленные публикации, авторы которых откровенно злорадствовали. Дескать, вот хорошо-то — большевички дохнут. То, что умирали крестьяне, среди которых партийных было очень мало, таких господ не волновало. Логика была та же, что и у экс-царицы. Если нас выпихнули коленом под зад из страны — так и пусть она горит огнем.

Кроме того, наши люди, не засвеченные в сотрудничестве с левыми, брали интервью у западных политиков насчет голода. Фритьоф Нансен старался организовать кампанию помощи. Он говорил:

«Положение таково: в Канаде нынче такой хороший урожай, что она могла бы выделить зерна втрое больше, чем необходимо для предотвращения страшного голода в России. В США пшеница гниёт у фермеров, которые не могут найти покупателей для излишков зерна. В Аргентине скопилось такое количество кукурузы, что её некуда девать и ею уже начинают топить паровозы. Во всех портах Европы и Америки простаивают целые флотилии судов. Мы не знаем, чем их загрузить. А между тем рядом с нами на Востоке голодают миллионы людей.»