Алексей Щербаков – Журналисты не отдыхают (страница 64)

Так вот, Бухарин захлопал глазами, не очень понимая мысль Сталина. Но тот разъяснил.

— Товарищ Бухарин выступает за то, чтобы снять Слащова и назначить человека с более правильным происхождением, чтобы тот стал освободителем Забайкалья и Дальнего Востока. Товарищ Бухарин не понимает, что у бойцов Красной Армии есть мозги, они прекрасно знают, кто вел их в бой. Есть мозги и у жителей Сибири, которые помнят, кто выгнал белых и японских интервентов. Вы знаете, какие красноармейцы поют частушки? «Наш комфронта дядя Яша всех буржуев перебьет». Вы думаете, люди сразу забудут человека, благодаря которому они победили с очень небольшими потерями? Да они станут над нами смеяться!

Тут встрял Пятаков, ещё один партейный демагог.

— Но что скажут наши противники? Что среди рабочих и крестьян нет достойных командиров.

— Они всё равно так скажут. Зато если мы сменим Слащова, военспецы решат — их используют, когда они нужны, а потом выбросят на помойку. Но главное другое. Слащов нужен на Дальнем Востоке. Он сумел навести порядок в Финляндии и Туркестане. Наведет и там! И вообще — не лезьте в дела товарища Фрунзе!

С социальным происхождением Слащова было забавно. Он-то его не скрывал. Но среди красноармейцев Забайкальского фронта ходили упорные слухи, что на самом-то деле он питерский рабочий. Потом, «поскольку мужик с головой», выучился на инженера, а во время войны попал в офицеры. Имелись даже свидетели. Только спорили, кем он был — печатником или электриком. Обе профессии были «интеллигентными» — так молва обходила то, что комфронта на кондового пролетария не слишком походил. И ведь это народ придумал. Мы тут были ни при чем.

А весь этот сыр-бор в ЦК разразился в какой-то мере и из-за меня. После взятия Читы основные силы белых были разбиты. Но не уничтожены. Они сумели прорваться в Маньчжурию, в Харбин, где стали бурно разлагаться.

Но в моей истории Гражданская война на этом не закончилась. В моем мире я бывал на Дальнем Востоке — так что историю ДВР неплохо знал. Хотя бы потому, что и при СССР среди тамошней фрондирующей интеллигенции находились дурачки, полагавшие, что ДВР могла стать чем-то вроде аксеновского «острова Крым».

Так вот, в моей истории большевики перехитрили сами себя. ДВР являлась не советской, а демократической республикой. Со всеми отсюда вытекающими. Так что многие белые потихоньку перебрались из Харбина во Владивосток и с помощью японцев устроили там переворот.

Сейчас ДВР не было, но вот другие проблемы имелись. Именно я их изложил, явившись к Дзержинскому.

— Феликс Эдмундович, во Владивостоке у власти стоят партизанские командиры. Я вам могу сказать по личному опыту — это люди весьма своеобразные, политические взгляды у них весьма расплывчатые. Так что их может занести куда угодно. Они могут устроить тотальный террор, как это случилось в Кузнецке. А могут наоборот — впасть в неумеренное благодушие. И то и другое опасно контрреволюционным переворотом. А на указания Москвы они плевать хотели. Тем более, что эсеры снова начинают разыгрывать карту дальневосточного сепаратизма.

Дзержинский кивнул. Он-то бывал за Уралом побольше, чем я — и знал психологию многих тамошних людей — «нам Россия не указ». Да и сведений о шевелении эсеров у него, конечно, имелось достатосно. А данным товарищам в Сибири и на Дальнем Востоке сочувствовали очень многие.

Так что он выдал:

— Вы правы. Тем более, опасность японской агрессии никто не отменял. Там нужно наводить порядок.

Так что Дальневосточная армия, в которую переформировали фронт, двинулась к берегам Тихого океана под началом Слащова. Хотя он так и остался комфронта — то есть, с четырьмя ромбами, что было явной заявкой на перспективу[132]. Комиссаром ему был дан Михаил Фурманов.

Вот тут-то и началось. Мало кто верил, что Якову Александровичу удастся так быстро и весело раскатать белых. А ту выходило — бывший царский полковник Слащов завершит Гражданскую войну. Это многим не нравилось. Конечно, война вышла совсем не такая, как в моей истории. Но вы понимаете, что в пропаганде мы использовали её на все сто. И в Советской России имелось два героя-полководца — Буденный и Слащов. Имелся ещё Махно, но он проходил по иной статье — «революционер-интернационалист». Так что, возможно, Гуляй-Поле станет Махновском. Особенно, если батька вовремя героически сложит голову.

Из Сибири мне поступило пополнение — поэт Николай Асеев. Он уже прославился тем, что в Иркутске белые сожгли сначала издания его поэмы, а потом подумали — и заодно спалили типографию[133]. Хорошо хоть автор успел свалить.

Потом он крутился как агитатор к Красной Армии, но его выцепил Луначарский. И передал мне. Потому что Асеев являлся чисто «газетным» поэтом. Причем, не таким «лобовым» как Демьян Бедный. Этот-то был уж откровенно «чего изволите» — а ведь такое в произведениях видно. Асеев был парнем посложнее, но в моем времени именно он сформулировал идею «социального заказа». Вот и пусть формулирует, а заодно и пишет.

А вот ещё одного деятеля я так рано не ждал. Его нашел не я, а редактор «Крокодила». К этому изданию я относился с повышенным вниманием. В своей юности я его очень любил. У моего друга на даче лежали номера аж с шестидесятых годов — так я прочел все. Это во многом сформировало мой журналистский стиль. А с журналом было непросто. Доносы шли на него потоком во все инстанции. Многим не нравится, когда их критикуют. А уж когда высмеивают — то тут вообще атас. Так что мне приходилось постоянно отбиваться от обвинений в «очернении» чего-то там.

Но была и иная проблема, в перспективе надвигающегося нэпа. Мне очень не хотелось, чтобы журнал скатился в тупое зубоскальство. А ведь такие как Петросян и прочие уроды из «Аншлага» были не только в моём времени. В двадцатых именно на этом сгорели такие «коллеги» «Крокодила» как «Бегемот» и «Смехач». Так что качеству издания я уделял очень большое внимание.

Так вот, в одной из бесед редактор журнала мне сказал:

— Вы знаете, я тут нашел замечательного автора. Он будет посильнее Аверченко или Дорошевича. Он явился ко мне, сказав: «Когда я прочел ваш журнал, я понял, что должен в нём работать».

— И как его зовут?

— Михаил Зощенко[134].

— Если хочет работать, пусть работает.

Так. Я достал свой секретный список и поставил галочку против одной из фамилий. Там был до этого «закрыт» Михаил Кольцов. В моей истории он вляпался в троцкизм, но может, тут успешно поработает. Как у нормального журналиста, с принципами у Кольцова было не очень.

Кроме того, в списке были Евгений Катаев (Петров), Илья Ильф, Михаил Булгаков и кое-кто ещё, менее известные широкой публике. Специально разыскивать я их не собирался. Я уже понял свою ошибку, когда, возглавив РОСТА, стал судорожно искать известные мне имена. Талант — это ведь не такая простая штука. Из чего он складывается — поди пойми. Кем был бы Барбюс, не окажись он на войне? Возможно — одним из многочисленных парижских бумагомарак, которых никто не читает. Вот доставят ко мне того же Булгакова, я ему скажу — а ну пиши, гад! И рукояткой Кольта по столу. А у него, может, пока и в мыслях нет заниматься литературой и журналистикой! У людей этой эпохи биографии ну очень причудливые. Так что люди сами должны найти своё призвание.

Кёнигсбергские вопросы и ответы

Я в этом мире в первый раз оказался за границей. Причем, в том городе, который исчез. А в моем времени бывал в Калининграде. И даже общался с теми, которые его именовали Кёнигсбергом. И только сейчас я понял, какую чушь они несли.

Дело в том, что любой крупный город имеет свою «ауру». Ну, Питер, это понятно. Он неизменен. Но я побывал в большом количестве городов, которые я запомнил и по моему времени. Они изменились, многие очень сильно изменились. Но что-то в них всё одно оставалось. Вот «Ярославль-городок — Москвы уголок». Так оно было в моё время, так оно есть и сейчас.

А вот Кёнигсберг являлся совершенно ИНЫМ городом, нежели Калининград. Который в моей истории наши снесли напрочь в сорок пятом. И мой дед там принимал посильное участие, за что получил «Красную звезду», соответствующую медаль и майорские погоны. Как он рассказывал, они на руках тащили 152-миллиметровые гаубицы-пушки — и лупили прямой наводкой по всем зданиям, из которых стреляли. Что остается от здания, в которое угодил снаряд шестидюймовки, я видал. От этого просто тупо рушатся перекрытия. А поскольку стреляли из всех зданий… Вот ничего и не осталось. Руины потом просто сравняли с землей, насыпали слой земли и создали парк.

Теперь вот я убеждался, что мой дед и его товарищи были героями. Снести такой город всего за несколько дней — это надо было очень постараться. Потому что Кёнигсберг являлся типичным средневековым городом, с узкими улицами и каменными домами с узкими окнами и толстенными стенами. Но выглядел он очень романтично. Набережная Прейгеля смотрелась вообще как иллюстрация к сказкам братьев Гримм. Более всего мне понравился замок. Эдакая здоровенная мрачная цитадель, не особо затронутая перестройками поздних, более гуманитарных времен. Недаром в моей истории наши аж утомились её долбить как артиллерией, так и с воздуха.

А как я попал в этот город? Так по приглашению германской Ассоциации издателей. Почему они для своего сборища выбрали именно Кёнигсберг — кто ж их поймет. Меня со Светланой позвали прочесть лекции про организацию издательского дела в РСФСР. Причем, эта контора, вот уж не знаю, имелась ли она в моем времени, была совсем не левой, а вполне буржуазной. Кстати, возможно, моя подруга их интересовала больше, чем я. Пока ведь феминизм только набирал обороты. И Советская Россия была тут впереди планеты всей. Да, в САСШ женщины-журналисты уже никого не удивляли. Но редактор издания — это было круто даже для Америки, не говоря про Германию. Причем, интеллектуального и одновременно очень популярного издания. Мы сами не ожидали, что «Красный журналист», задуманный нами как исключительно профессиональный журнал, обретет такую популярность. Его тираж превысил двести тысяч и имел все тенденции к росту. Издание читала интеллигенция, в том числе и те, кто Советскую власть не переваривали. А уж в кругу московских и питерских комсомольцев незнание последнего номера «Красного журналиста» являлось свидетельством дремучего невежества.