Алексей Щербаков – Журналисты не отдыхают (страница 46)
А тут турки перебросили войска из Персии, хотя там положение османов было гораздо хуже. Черт знает, почему. То ли это было такая хитрая политика. То ли ненависть к армянам оказалась сильнее. То ли, что самое вероятное, большевики заслали денег кому-то из турецкого начальства.
Потому что дальше начался цирк. Дашнаки стали драпать. Но тут в Эривани произошло большевистское восстание. А дальше… Ну, вы понимаете. «Поможем нашим кочегарам». В Красную Армию набрали добровольцев со всего Кавказа. Как известно, в Тифлисе армян чуть ли не больше, чем в Армении. Да и в Баку их немало. Эти части вошли в Эривань, где была провозглашена Социалистическая Советская Республика Армения[95], а затем двинулись на турок. После ожесточенных боев, в которых потери красных составили аж сто двадцать три человека (у турок примерно столько же), заговорили о переговорах.
То есть, постановка была видна невооруженным взглядом. А что вы хотите? То, что Османская империя обречена, было непонятно, разве что, только самым тупым. Поэтому большинство турецких руководителей всех уровней думало прежде всего о себе. А если какие-то турецкие патриоты и имелись — они понимали, что в будущем в любом случае Турцию придется воссоздавать из руин. Тут уж не до Западной Армении.
Правда, у большевиков хватило ума не разевать широко рот. Точнее, армянские товарищи бы разинули. Но из Москвы поправили особо бойких. Ведь захватить-то можно много чего, а вот удержать… Сказали — берите, товарищи армяне, Эрзерум и кое-что ещё, а на большее не рассчитывайте.
Но в любом случае, в этой истории не будет такого сюрреализма, когда главный национальный армянский символ, гора Арарат, находится на турецкой территории…
Но эти дела были интересны нам, Европу данная возня не очень волновала. В апреле началось наступление англичан в Палестине. Англы тоже предпочли действовать не столько войсками, сколько деньгами. Они купили арабов, которые подняли восстания в тылу у турок. В общем, к маю от Османской империи остался один только пшик. Войска государств Антанты оккупировали Стамбул.
Интересно, а что будет дальше? В моей истории по Севрскому договору от Турции оставался только жалкий огрызок, причем без Стамбула[96]. Но там произошла кемалистская революция. А теперь?
А во Франции накалялась социальная обстановка, всё большее влияние приобретали левые. В мае даже возникла Французская коммунистическая партия, которой в моей истории точно в это время не было[97].
И удивляться здесь, право, товарищи, нечего. Ведь откуда знали французы о положении в России? Из газет. В моем варианте истории 1918–1919 годы прошли под постоянные вопли «режим большевиков скоро будет свергнут». На роль свергателей последовательно назначались чехословаки, Колчак, Деникин. А тут… Чешского восстания не было, Колчака разнесли, а что случилось с Добровольческой армией, было вообще не очень понятно. Похоже, она растворилась без остатка в продолжавшемся кубанском дурдоме. Тем более, что никаких корреспондентов западных газет на стороне контрреволюционеров не имелось. Те, кто были у Колчака, предпочли убраться. Дураки они были, что ли, драпать вместе с белыми через всю Западную Сибирь? Так что информацию получали, в основном, от РОСТА.
Буржуям это, понятное дело не нравилось. Но что они могли противопоставить. Конечно, имелся козырь: «зверства большевиков». Но тут мы работали.
Многие французские левые издания перепечатали моё интервью корреспонденту шведской газете Svenska Dagbladet. Там я продвинул тему:
— Нас упрекают в жестокости. Но как говорится в русском классическом произведении, «а судьи кто»? К примеру, во Франции день взятия Бастилии является национальным праздником. А Великая французская революция была не менее жестока. Вспомните «закон о подозрительных», по которому можно было отправить на гильотину человека только потому, что у него недостаточно революционная физиономия. Про усмирение Вандеи я вообще не говорю. Продразверстка? Так это прямое заимствование французского опыта. Более того. Как мы помним, французы публично казнили короля и королеву, заморили наследника в Тампле. Мы же в смерти Николая не виноваты, виноваты контрреволюционеры-авантюристы. А мы императрицу с семьей передали нашим противникам. Так кто говорит о жестокости? Не говоря уже о том, что люди, ввязавшие мир в чудовищную бойню, вообще не имеют морального права кого-то судить.
В апреле забастовал флагман французского рабочего движения — завод Ситроена. И там, кроме чисто экономических требований, имелось и требование скорейшего прекращения войны. Это вызвало большой переполох — именно потому, что «Ситроен» был ориентиром для остальных рабочих. Разумеется, профсоюзников обвинили, что им подогнали денег немцы. Может и подогнали, большевики ситроеновцам точно не платили. Но кого это волновало.
Немного ранее случилось ещё одно неприятное для французов событие. 27 марта умер премьер-министр Жорж Клемансо. Отчего умер? Да от простуды. Дедушке было 78 лет, в этом возрасте можно склеить ласты от чего угодно. В моей истории он прожил дольше[98], но мало ли…
Новым премьером стал Александр Мильеран. Замена вышла явно неравноценной[99].
Клемансо носил прозвище «Тигр». Во многом он походил на Сталина. Не нынешнего, а того, которым Виссарионович, будем надеяться, станет.
А Мильеран напоминал шакала. Начинал он как социалист, потом несколько поправел… Но, вообще-то, являлся типичным демократическим политиком. То есть, беспринципным соглашателем, которому менее всего на свете хочется всерьез решать какие-нибудь проблемы.
Он и пробил светлую идею начать наступление на фронте. Цель была явно политической — с помощью победы сбить социальное движение. Именно поэтому военных буквально заставили наступать возле Компьеня. То есть там, где немцы ближе всего стояли к Парижу. Понятно, что французов там ждали.
С немцами вообще вышло интересно. Я всё не понимал — откуда у них вообще берутся силы. Во всех книгах про Первую мировую войну, которые я читал, говорилось, что они полностью выдохлись к октябрю 1918 года. А тут кончалась весна 1919 — и они держались. Наличие частей с Восточного фронта и ограбленная Италия ничего не объясняли. Сначала я думал — в книгах, как всегда, подгоняли факты под результат. Но потом сообразил: имелось и кое-что ещё. Протяженность фронта, которое занимали австрийские части, съежилась до очень маленькой. А к этому моменту Вена стала вассалом Берлина — так что фактически их войсками распоряжались гансы. Немцы понимали не слишком высокую боевую ценность союзничков. Но ведь требовались и тыловые части… Так, немцы вывели своих солдат из Польши, их место заняли австрийцы. Все итальянские трофеи также ушли немцам. А там много чего имелось.
8 июня французы начали наступление. Бои были страшные. За две недели французы смогли продвинуться на двадцать пять километров, правда, понеся при этом огромные потери. Мало того, фронт, казалось, был уже прорван. В Париже радостно потирали руки. И тут брошенные на подкрепление части отказались наступать. На передовой решили — раз так, то нам тоже не больше всех надо. Начались и события, повторяющие май 1917 года. То есть — массовое дезертирство.
Мильеран запретил военному руководству применять крутые меры для подавления беспорядков. Он действовал в лучших традициях Керенского — ринулся на фронт уговаривать солдат. В конце концов, дело как-то там рассосалось. Но о наступлении можно было забыть.
Однако хуже было другое — солдатиков стали откровенно побаиваться. Черт его знает, что им придет в голову. Более всего очканул Мильеран, который стал кричать об угрозе революции. Хотя на самом-то деле до неё Франции было семь вёрст и все лесом. Это вызвало очень интересный эффект — солдаты и рабочие поверили, что так дело и обстоит. Начались митинги и забастовки. Всё шло достаточно мирно. Но французское руководство мало того, что запугало себя до галлюцинаций, так ещё и англичан тоже. У тех в парламенте ведь тоже было полно лейбористов. Американские солдаты вели себя тихо — но было понятно, что при подавлении возможных беспорядков не них не слишком стоит рассчитывать. Они тоже хотели домой. Так что французы стали склоняться к мысли — войну надо заканчивать. Англию и САСШ такой расклад, в общем-то устраивал.
А вот у немцев, как ни странно боевой дух был высоким. Возможно, дело всё в тех же сорока километрах до Парижа. Солдатам ведь не говорили, что преодолеть эти километры не удастся ни при каком раскладе. (Да и сам Париж был очень хорошо укреплен.) Наоборот — им внушали: ещё немного, ещё чуть-чуть… Однако у них начались беспорядки в тылу, где население откровенно голодало. Собственно, победить Германия давно уже не рассчитывала. Они держались для того, чтобы заключить как можно менее похабный мир. Им повезло, что в Париже у кормила власти оказался трусливый мудак.
28 июня было подписано перемирие с Германией, 30 — с Австро-Венгрией.
Дело, правда, чуть не сорвалось. Немцы заявили, что отведут свои войска на территорию границы, а «вопрос об Эльзасе и Лотарингии должен быть решен посредством переговоров.»
Но снова начать воевать не получилось. Тут уж пошли на фронте такие волнения, что в Париже решили — вот тут-то революция и начнется. Конечно, французам много лет компостировали мозги о «национальном унижении». Но после почти пяти лет в окопах солдаты это воспринимали несколько иначе. Резолюции митингов были в том духе: дескать, сказано вам про переговоры? Вот и договаривайтесь!