Алексей Щербаков – Андрей Капица. Колумб XX века (страница 13)
«Через неделю, 14-го, я устраиваю прощальный вечер, и приходит много народу. Это самый удобный и простой способ со всеми проститься. К нам собираются в гости пол-Кембриджа! Да и из Лондона тоже приедут, всем интересно, и все хотят проехаться.
Ребята здоровы и веселы и очень хотят ехать. Ты, когда встретишь Андрейку, должен ему сказать, что Ты думал, что он маленький, а он такой большой! Это у нас уже решено, что Ты так скажешь. Пожалуйста, не забудь. Сереже говори что-нибудь в этом же роде. Санки надо купить. Знаешь, каждому простые деревянные, чтобы могли возить их за собой, маленькие и легкие. Они оба мечтают Тебя увидеть, совсем не забыли и все время говорят о Тебе…»[102]
А Петр Леонидович рассказывает ей о том, что в это время происходит в Москве:
«
…Таможенники заставили нас раскупоривать решительно всё. Причем мебель пришлось раскупоривать на дворе — мороз, ветер, я совсем продрог (часа три пришлось этим делом заниматься). Развернутую мебель потом погрузили и отправили на квартиру. Мебель поцарапали и попачкали. Я так и не знаю, все ли было перетащено, я уже не мог за всем следить. Ну, Бог с ними, хотя у нас в институте прут вовсю. У меня сперли рулетку. Шальников оставил портфель у меня в кабинете на 5–10 минут, и у него из него уперли 100 рублей. У нашего заведующего администрацией украли часы, а у Клеопольда все его жалование, он оставил его на столе. Что уперли с грузовика, я не знаю, так как, конечно, не могу помнить все вещи. Но все же мне интересно знать, что у меня искали таможенники. Ну, что я мог такое провезти, что бы было нехорошее? В чем меня всё еще подозревают? Ведь если мои вещи освобождены от пошлины, то это уж больше не таможенный досмотр, а просто обыск. Как после этого может быть речь о взаимном доверии? Ну их к черту всех! Поскорее зарыться в свою работу и позабыть об них всех. Конечно, теперь я, кроме своей научной работы, делать ничего не буду. Аминь!
Сегодня всё перевезли. Большой генератор очень картинно тащило 15 лошадей. Тяжеловозы работали исключительно хорошо и дружно, к ним не придерешься. <…>
Я сегодня немного возился с мебелью. Собрал верстак, сафьяновые стулья. Скажи ребятам, что их игрушки пришли благополучно. Андрюшина собачка без хвоста тоже очень патетично болталась, привязанная к какому-то свертку. <…>
Завтра месяц, как ты уехала, дорогой Крысеночек. Неужели я скоро увижу тебя и поросят? Мне ведь, кроме вас, никого не надо…»[103]
Одновременно с ИФП в его внутреннем дворе строится большой особняк для семьи Петра Леонидовича Капицы.
Ты не беспокойся о расстановке вещей дома. Я сделаю, когда приеду. Ты занимайся лабораторией и отдыхом.
Ребята страшно хотят ехать. В восторге от того, что увидят Тебя (!) и снег (!). Я их посылаю на неделю на мельницу, чтобы они были в хорошем состоянии перед отъездом…»[104]
Приехали, приехали!
«Первый удар», разумееется, принял на себя ленинградский дом Ольги Иеронимовны и старшего брата Петра Леонидовича на Каменноостровском проспекте. Племянник Леонид Леонидович вспоминал: «Когда приехала из Англии Анна Алексеевна с детьми, мои маленькие братья некоторое время жили у нас в ленинградской квартире. Братья были малы, совершенно неуправляемы, и к тому же периодически друг друга уничтожали… Но вскоре они уехали в Москву: дяде к тому времени дали квартиру на Пятницкой улице, и он переехал из „Метрополя“…»[105]
На разрозненных печатных страничках Андрей Петрович напишет про свой переезд в СССР: «Мы практически не говорили по-русски… сидели на комоде в коридоре и швыряли в проходящих дровами». Двоюродного брата он тогда не запомнил: «С Леонидом мы не общались из-за десятилетней разницы в возрасте. Вы представляете, что такое 5 и 15 лет?» А по поводу московского жилья уточнил: «После переезда в Москву мы поселились на Пятницкой улице в коммунальной квартире»[106].
Поль Дирак тоже приметил самую характерную особенность капицынских мальчишек: «Должен заметить, что жизнь у этих ребят в Кембридже была весьма и весьма свободной, и они получили известность как дикие русские мальчишки. Когда же они приехали в Москву, их стали звать дикими английскими мальчишками»[107].
Андрей Петрович писал: «Постепенно овладеваем русским. Родители беспокоятся, что мы забудем английский, и к нам приглашается англичанка, бог весть какими судьбами занесенная в эти годы в СССР — Сильвия Уэлс. Она с нами разговаривает по-английски. В это же время мы переезжаем в почти законченный институт. Он был спроектирован не как обычные советские институты. В нем были двухэтажные квартиры для сотрудников, теннисные корты, фруктовый сад. А отцу в нем построили большой двухэтажный особняк. На первом — большая столовая, гостиная, кухня и две комнаты для домработниц. На втором — кабинет отца и еще четыре комнаты. В доме были три туалета и куча вспомогательных помещений: прихожие, гардеробные, подвал. Проектировал этот дом архитектор Жолтовский (академик Иван Васильевич Жолтовский обожал Италию и создал пышный сталинский стиль в архитектуре. —
По-видимому, мать не знала иных путей нашего воспитания кроме тех, что сама испытала в детстве: гувернантки, няньки, кухарки. Наша Сильвия была настроена просоветски, и через некоторое время, уже работая у нас в доме, вышла замуж за монтера из ИФП Василия Ивановича Перевозчикова. Так образовалась англо-русская семья, счастливо просуществовавшая долгую жизнь и давшая миру талантливых Илью и Сашу.
Сильвия была из аристократического рода, чуть ли не родственница королевской семьи, и мы смеялись над Ильей, что быть ему английским королем. Тогда в Англии был определенный кризис с наследником, но обошлось.
Сильвия была удивительной доброты человеком и не только развила наш английский язык, но и привила нам с братом многие человеческие качества, за что я теперь ей очень благодарен. Она практически занималась нашим воспитанием, поскольку мама больше помогала отцу.
Ну и, конечно, вторым нашим воспитателем стал институтский двор со своими хулиганами, драчунами и заводилами. Сначала они нас не очень жаловали — „англичане, директорские сынки“. Но потихоньку все стало на свои места. Я с детства отличался физической силой, а Сергей брал интеллектуальным преимуществом.
Особенно нам, мальчишкам, было интересно бывать в лабораториях и мастерских, где изготавливались приборы. А еще наблюдать, как отец демонстрировал образование сверхмощных магнитных полей на специальном электрогенераторе, привезенном из Мондовской лаборатории в Англии. Демонстрация опыта неизменно заканчивалась страшным грохотом, от которого падали в обморок особо чувствительные дамы.
Дома мы видели родителей только за завтраком и обедом, потому что вечера они проводили в гостях или где-нибудь в театре.
Но часто гости бывали и у нас. Большая гостиная, соединенная со столовой, в которой стоял большой круглый стол, а в стене проделано окно, через которое из кухни подавались блюда — все это было не похоже на то, как жили советские люди. Желающих посмотреть было много. Некоторых наиболее ярких гостей я запомнил. Это Ираклий Андроников с его блестящими рассказами, героями которых часто становились люди, бывавшие в нашем доме. Детский поэт и великолепный чтец-декламатор Самуил Яковлевич Маршак. Алексей Толстой с красавицей женой Людмилой Ильиничной, до самой своей смерти остававшейся приятельницей моей матери. Критик Корнелий Зелинский, которого почему-то все звали „Вазелинский“, видимо, не случайно. Но особенно мне запомнился Борис Михайлович Иофан, автор нашумевшего тогда проекта самого высокого в мире небоскреба — Дворца Советов. Даже мы, мальчишки, весело подсмеивались над едким замечанием моего отца:
— Борис Михайлович, вот у вас общая высота здания, кажется, 500 метров, из которых половину составляет фигура Ленина. Так вот, в пасмурную погоду, когда высота облачности около 300 метров, над Москвой будут стоять величественные штаны!
Конечно же, бывало у нас в доме много ученых. Например, Николай Николаевич Семенов — ближайший друг отца еще по институту времен Иоффе. Заходил к нам и сам Абрам Федорович.
Но нас, детей, обычно допускали только до ужина — первой части вечера. А потом прогоняли спать наверх, куда время от времени доносились взрывы хохота. Это была реакция на анекдоты, которые обильно рассказывались за столом. Отец анекдоты очень любил! Но мне этот хохот был не понятен, однако я посчитал его признаком хорошего тона и в обычном разговоре, на ровном месте, мог вдруг разразиться громовым хохотом, что изумляло дворовых мальчишек. Мне даже пытались подражать, пока об этом не узнала мать и не провела разъяснительную работу.