Алексей Санаев – В стране уходящего детства (страница 2)
– Мышкина так Мышкина, – глубокомысленно заявил Чельцов, следя глазами за тем, как наши одноклассники режутся во вкладыши от жвачек на подоконнике школьной рекреации. Сам Чельцов хлопать вкладыши умел плохо и уже продулся до такой степени, что ему было всё равно, Мышкина или кто другой. Сам объект его новой пылкой страсти прогуливался со своей подругой Яндугановой невдалеке от нашей компании и о своей судьбе всё ещё не догадывался.
Так началась эта история, и ни я, ни мой друг Чельцов, ни Мышкина с Яндугановой, ни кто-либо другой из нашего 6-го «А» – да что там, из всей нашей английской спецшколы не мог даже представить, какие удивительные приключения ждут нас на пути к сердцу нашей одноклассницы.
Диспозиция родилась тем же вечером, когда мы сидели у Чельцова дома и хрустели «Московской картошкой», купленной в киоске на последние двадцать пять копеек, завалявшиеся у меня в кармане куртки. Чельцов сидел на диване, а я расхаживал по комнате и изобретал стратегию нашего нового начинания, которое нам обоим казалось настолько увлекательным, что мы даже домашку решили не делать. В углу комнаты сиротливо валялась болоньевая сумка с теннисной ракеткой: ради такого важного дела я решил в который раз прогулять свою тренировку по теннису.
– Любовь надо планировать, Чельцов, – говорил я, похрустывая картохой (иноземного слова «чипсы» мы тогда не знали), – а не бросаться в неё очертя голову. Только тогда она будет взаимной и потому счастливой, на всю жизнь. Ты ж помнишь, что было, когда в меня влюбилась Астафьева?
Чельцов помнил. Марина Астафьева любила меня со второго класса, потому что я сидел рядом с ней за партой и периодически со скуки веселил её какими-нибудь безобидными выходками. Но в четвёртом нас рассадили, и Астафьеву вдруг переклинило. Она принялась написывать мне любовные записки, бомбила телефонными звонками и угрожающе звала в гости. Портить с ней отношения не хотелось, поскольку она была ценным ресурсом для списывания домашних заданий, но в гостях у неё мне всякий раз было тягостно. Бабушка Астафьевой мучила меня бесчисленными вопросами о том, кто мои родители и как мы живём, а проклятый пудель под столом постоянно норовил наброситься на мою ногу, мастерски уворачиваясь от ответных ударов. В итоге я стал брать с собой в гости Чельцова, чтобы он своим придурковатым поведением немного сбил с моей подруги страсть. В такой обстановке у нашей с Астафьевой любви не осталось никаких шансов, но она этого не понимала и отстала в итоге только с наступлением лета – которое, как известно, стирает из головы школьника всё былое.
– Ну а как? – спросил Чельцов. – Что мне, в любви ей не признаваться?
– Ни в коем случае! – Я отнял у него пакет с остатками картошки и высыпал их себе в рот. – Твоя главная задача – чтобы Мышкина вообще не узнала о твоих чувствах. Более того, она должна думать, что ты к ней безразличен.
Выражение лица Чельцова вполне соответствовало задаче.
– Так а как же она узнает, что я влюблён-то в неё? Ты, Санаев, совсем того, похоже.
– Ну… – Я помялся, потому что сам не очень понимал предложенную стратегию. – Ты относись к ней вежливо, по-доброму так, ивто же время с достоинством. А про то, что ты её любишь, ей может сказать, к примеру, кто-нибудь другой. Например, Сафроненко…
В тот вечер мы придумали ещё с десяток планов, один хитроумнее другого, трижды звонили Сафроненко, который так и не понял, чего от него хотят, и в конце концов решили, что Чельцов должен сделать первый шаг настоящего мужчины, а именно, под каким-нибудь благовидным предлогом отправиться к Мышкиной домой.
Определив для себя эту задачу-максимум, мы до поры выкинули несчастную Мышкину из головы и принялись сортировать вкладыши от жвачек, чтобы назавтра взять реванш у наших более удачливых оппонентов по этой азартной, но короткой игре, так хорошо подходящей десятиминутным школьным переменам.
Через пару дней мы снова что-то прогуливали, слоняясь по улицам микрорайона и пиная осенние листья, и я вспомнил про наш хитроумный план.
– Нельзя откладывать! – закричал я. – Ты должен быть у неё уже сегодня!
– Завтра контроша по английскому, – гробовым голосом откликнулся Чельцов, бросая мне прямо в лицо то, что я всеми силами старался позабыть.
– Ну и что, – не успокаивался я. – Вот и скажи ей, что хотел бы посоветоваться с ней по поводу какого-нибудь Present Perfect. Потому что это ведь хрен пойми что: вроде время настоящее, а переводится на русский прошедшим.
Легенда получалась вполне правдоподобная, потому что Чельцову английский давался неважно. Наш класс уже год потешался над тем, как в ходе очередной проверки знаний Чельцов при переводе предложения
– Санаев, быстро: как переводится
–
– «Пошли, друзья! – на весь класс заорал Чельцов. – Мировая нора перед нами!»
Подождав, пока уляжется хохот, Татьяна Николаевна тогда согласилась, что с философской точки зрения мир – это всего лишь большая нора, но трояк с двумя минусами Чельцов всё равно огрёб, потом огрёб ещё и ремня от своего деспотичного папы, и историю эту вспоминать не любил.
Весь класс прекрасно знал о чельцовских успехах в английском, и даже Мышкина должна была об этом помнить, так что естественность такого повода для звонка была нам обеспечена.
Сказано – сделано. В то время мы никогда и ничего не планировали на завтра: во-первых, неизвестно, что там завтра случится, ведь завтра – это очень далеко, а во-вторых, любые планы не терпелось воплотить сегодня, не откладывая. Я напомнил Чельцову древнюю немецкую пословицу, которую моя бабушка невесть как сберегла из своей постреволюционной юности и вечно цитировала: «Завтра, завтра, не сегодня, так ленивцы говорят». Возразить ему на эту вселенскую истину оказалось нечем, поэтому мы отправились к ближайшему телефону-автомату, выпросили у какой-то проходившей мимо тётки две копейки («срочно позвонить больной маме») и срочно позвонили Насте Мышкиной.
Надо сказать, что всё прошло для первого раза достаточно слаженно. Мышкина была несколько ошарашена и наверняка густо покраснела, но через телефон этого видно не было. Зато Чельцов дважды назвал её «Настя», что в школе было совершенно не принято, и для неё это, вероятно, прозвучало небывалой нежностью, так что она весьма быстро согласилась, чтобы он приехал к ней с целью совместно подготовиться к контрольной по инглишу.
Разумеется, от такой удачи у него отшибло мозг, и он повесил трубку, забыв сообщить своей новой пассии небольшую деталь: с ним вместе приеду я. Но мы решили, что перезванивать второй раз не стоит, а то она, чего доброго, передумает, и вообще все девчонки любят сюрпризы. Некоторое время мы потратили на обсуждение того, что привезти ей в качестве подарка, но денег у нас было ровно ноль, хрустящую картошку мы съели, а в киоске нам грубо отказались дать в долг даже жевательную резинку «Кофейная». В конце концов мы набрали под каким-то клёном жёлтых листьев и сделали из них подобие букета, который, как счёл Чельцов, вполне достоин того, чтобы поставить его в вазу, и будет красиво.
Пока мы занимались подготовительной работой, прошло ещё часа два, и только потом кто-то из нас вспомнил про Мышкину. Так что заявились мы к ней, когда уже смеркалось, и начисто забыли про английский язык и его странную систему глагольных времён.
Мышкина открыла нам дверь бледная и испуганная. Она явно была всё это время на нервах от ожидания, а увидев нас вдвоём, и вовсе растерялась. Но про английский язык она тоже не вспоминала, так что всё началось хорошо.
В тот день главным открытием для нас было то, что Мышкина жила в квартире с целыми двумя бабушками. Учитывая опыт с Астафьевой, мне показалось это не самой многообещающей новостью, но на этот раз бабушки оказались вполне дружелюбными. Одна из них вообще никогда не выходила из своей комнаты, где царил полумрак и аромат каких-то благовоний, так что казалось, что входишь в пещеру седовласой средневековой колдуньи. Бабушка полулежала на большой кровати в дореволюционном наряде и смотрела на вас очень вдумчиво и серьёзно, так что возникало желание немедленно забиться куда-нибудь в угол. В этой комнате невольно хотелось говорить только шёпотом, и все так и делали – кроме самой бабушки, которая задавала вопросы чётко, ясно и хорошо поставленным голосом, обращаясь к нам «молодые люди». Отвечать на эти вопросы было мучительно страшно: всегда чувствовался риск, что ляпнешь что-нибудь не то, и бабушка (которую мы немедленно прозвали Грозной) уничтожит тебя каким-нибудь лучом из левого глаза. Но она реагировала на чепуху, которую мы несли, вполне благосклонно, оставаясь при этом без движения на своих бесчисленных подушках. В ином положении я никогда её не видел. Чельцов позже признавался мне, что неизменно испытывает благоговейный трепет при взаимодействии с Грозной бабушкой, и я, надо сказать, его понимал.
Вторая бабушка, напротив, была живой и непоседливой, в меру говорливой и добродушной – она получила кликуху Весёлая. Пока Мышкина краснела и подбирала слова, Весёлая бабушка молниеносно усадила нас пить чай с ватрушками, на которые Чельцов накинулся так, будто ему было сказано влюбиться не в Мышкину, а в ватрушки. Я больно пнул его под столом ногой и сделал страшные глаза, чтобы он не забыл следовать задуманному нами сценарию. Ведь, согласно первоначальному плану, ему полагалось сделать Мышкиной какой-нибудь комплимент. До этого мы сроду ничего подобного девчонкам не говорили, разве что «козырный ластик, дай попробовать», но это комплиментом никем не воспринималось. Трясясь в трамвае, мы придумали несколько вариантов комплимента, но «красивые глаза» Чельцов просто не мог произнести, а «клёвая причёска» не пригодилась, поскольку у Насти причёска была точно такая же, как всегда, – обычная коса.