Алексей Рыбин – Трофейщик (страница 9)

— Леш, тебе бомжей этих не жалко? Вокзальных?

Они миновали короткий переулок, вышли на Пионерскую площадь и медленно пошли по кривой дорожке, огибающей ТЮЗ — тракторообразное светло-серое здание.

Алексей не ответил. Он замолчал, как только они вышли из электрички. Всю дорогу от дома он шутил, рассказывал анекдоты, предлагал Кате выйти за него замуж, все это лилось безостановочно, легко и весело. На вокзале же он погрустнел и до сих пор не произнес ни единого слова.

Катя повернулась к нему:

— Леш, чего молчишь?

Лицо Алексея вдруг позеленело, он резко отвернулся, согнулся пополам, и его начало жутко рвать — с громкими стонами, хрипом, икотой, с утробным ревом, как демонстративно рвет актеров в кино.

Катя громко расхохоталась:

— Алешенька, какой ты чувствительный! Боже мой! Это у тебя на бомжей такая реакция?

Алексей поднял голову. Лицо его стало красным, он снял очки, достал платок и стал вытирать вспотевшее, с текущими слезами лицо. Выбросив платок на газон, он взял смеющуюся Катьку за руку, сделал несколько шагов и сел на траву, увлекая ее за собой.

— Катя, извини. Я все держался, думал, что все кончено, а сейчас что-то прихватило. Я не хотел — так уж получилось. Само как-то пошло.

— Леша, да что с тобой? Вчера какой-то невменяемый был, сегодня вот… Что, заболел, что ли? Или перепил?

Алексей посмотрел ей в глаза.

— Катя, я человека убил. Вернее, двоих.

— Слушай, я тебя серьезно спрашиваю. — Она начинала сердиться. — Хватит голову морочить.

— Я серьезно. Убил.

— И в землю закопал, и надпись написал. Может, хватит?

— Не закопал, — сказал он медленно, — и не написал.

— Слушай, может быть, хватит? Ты что, меня пугаешь, что ли?

— Катя, это правда. Вчера в лесу.

— Что, опять копать ездил? — Катя знала о его хобби, но всегда считала это проявлением инфантилизма и не принимала всерьез. Несмотря на кажущуюся свою легкомысленность, она, когда нужно было, умела молчать, а почувствовав свою болезнь, сделала это умение вторым «я». Алексей понимал это давно и не раз убеждался в том, что Катька никогда и ни в чем не подведет и не обманет. Ни в чем серьезном, по мелочам же — будь здоров! Алексей часто красовался перед ней у себя дома то в полной эсэсовской форме, то в советском генеральском мундире, показывал оружие, проходившее через его руки: пистолеты, ножи, гранаты. Пугал, грозя выбросить в окно минометную мину, лежавшую у него под кроватью. «Ружье должно выстрелить», — цитировала она Чехова, смеясь над Лешкиной дурью. «Посмотрим, посмотрим», — отвечал он, стоя перед зеркалом с пистолетом или автоматом в руках.

— Мало тебе этого говна дома? Сколько можно — взрослый мужик, а все как мальчишка… В солдатики играешь! Что, это действительно правда?! — зло выкрикнула она.

— Правда. — Алексей опустил глаза.

— Доигрался, придурок. — Она помолчала. — Ну, и что теперь делать будешь?

— Не знаю. Ничего не буду делать.

— А кто это был? Что за люди?

— Бандиты. В лесу бывает такое. Напали на меня, избили. Убить хотели. Я защищался…

— Ага, доказывай потом. Какой ужас, Леша, какой ужас…

— Перестань, Катя, успокойся. Меня никто не видел. Я сразу ушел и все следы убрал. Никто меня не найдет.

— Какой ужас, Леша! А может быть, ты их все-таки не убил?

— Не знаю. Одного — точно. В лицо прямо. — Он судорожно сглотнул. — Второго тоже наверняка. В упор из ППШ.

— Да-а-а, вот веселье-то. Еще замуж зовет. Вот так выйдешь за тебя, а ты пристрелишь потом.

— Катя, не надо, пожалуйста. Не до шуток, знаешь ли.

— Ладно, — сказала Катя, поднимаясь с травы, — пошли.

— Слушай, а ты не передумала? Поживешь у меня?

— Поживу, поживу, что с тобой делать. Ты же как дитя малое. За тобой глаз да глаз нужен. Пошли к Юране.

— Так, — сказал Виталий Всеволодович, выслушав рассказ лысого. — Понятно.

Виталий Всеволодович, человек лет пятидесяти, с небольшим брюшком, хорошо заметным под толстым мохнатым свитером, носил очки в тонкой золоченой оправе. Черты лица его были правильные, резкие, словно вырезанные на большой голове с аккуратно причесанными, седыми, короткими волосами. Серые широкие модные брюки, сверкающие коричневые ботинки, единственное тонкое золотое кольцо на пальце дополняли облик Виталия Всеволодовича — облик солидного, опрятного, преуспевающего, бодрого бизнесмена.

— Веселая история, — продолжал он, похлопывая рукой по колену, — а главное, вовремя. Конечно, найти мальчишку необходимо. Но не это главное. В Петровиче я совсем не уверен. Алкаш — он и есть алкаш. Психика порушена, контролировать себя не может. Вот судьба-то — сам себя погубил человек. Были и перспективы у него, и знания, и опыт — а выбрал вместо нормальной человеческой жизни водку. Ну, каждому свое, в конце концов, это его личное дело, а вот то, что он нас под монастырь может подвести, — это нехорошо. Коля, — обратился он к стоящему у двери Железному, — как чувствуешь себя?

— Так себе, Виталий Всеволодович.

— Поспал хоть немного?

— Поспал, поел.

— Сможешь сегодня до Петровича доехать?

— Эх, — Коля покачал головой, — если надо, доеду, конечно.

— Ну вот и славно. — Лебедев взял лежащий на постели лысого радиотелефон и набрал номер. — Миша? Алло, Миша, ты? Привет. Как здоровье? — Последовала долгая пауза, потом Лебедев, не выключая, положил телефон на колени. Из динамика слышалось невнятное бормотание и крики. Примерно через минуту он снова поднес трубку к уху и сказал:

— Ну, понятно, понятно. Слушай, мы тут будем рядом с тобой, может быть, заскочим. Что же ты так неэкономно? Ну, подкину, подкину тебе денег. Хорошо. Отдыхай.

Он снова повернулся к Коле.

— Коля, сам понимаешь — дело есть дело. Мне не хочется тебя мучить, но придется съездить. Он там пьяный уже, но ты поговори с ним как следует. И самое главное — мне нужна гарантия, что больше никто никогда от Петровича ничего не узнает. Ты меня понял, Коля?

— Понял, Виталий Всеволодович. Сделаем. Что с этим алкашом церемониться?..

— Коля, для тебя он не алкаш, а Петрович, Михаил Петрович. Он в свое время много хорошего сделал. Удачи тебе, Коля.

— Спасибо. Можно ехать?

— Поезжай, поезжай. И действуй на свое усмотрение.

V

На улице Тамбасова, напротив необъятного полигона, отгороженного высоким забором из частой проволочной сетки и принадлежащего бывшей киностудии «Ленфильм», стоит среди одинаковых белых длинных домов красное кирпичное здание — так называемый торговый центр. Вокруг этого массивного, странной формы неуклюжего строения с неожиданными закруглениями, выступами, нишами, башенками и какими-то отростками концентрируется обычно вся светская жизнь микрорайона. Большинство необходимых услуг, в которых нуждаются окрестные жители, они получают именно здесь. Несколько сортов магазинов, от продовольственного до цветочного, парикмахерская, прачечная, отделение милиции, что-то еще — много внутри красного дома лестниц, дверей без надписи и коридоров.

Михаила Петровича Кашина, или — для друзей — просто Петровича, привлекало в этом центре одно место, ставшее уже много лет назад его вторым домом, а именно пивная, расположенная в правом, если смотреть с фасада, торце здания.

Утром Михаил Петрович Кашин чувствовал себя отвратительно. Последний месяц он пил каждый день и помногу, пренебрегая качеством напитка в пользу его количества, и результаты были налицо. Трясущимися руками он открыл ящик старого рассохшегося письменного стола. Ящик был почти пуст, за исключением набросанной в беспорядке разной мелкой дряни — пары старых, невесть откуда взявшихся значков, поздравлявших планету с праздником 1 Мая, скомканных автобусных талонов, табачных крошек, квадратных кусочков бумаги «для заметок», исчирканных неведомыми хозяину номерами телефонов и именами, ничего ему теперь не говорящими. Тут же были лет пять назад остановившиеся часы «Ракета» без ремешка, неработающая зажигалка, скрученная в мягкий цилиндр широкая бумажная лента с запечатанными в нее десятью презервативами, еще какие-то бумажки.

Михаил Петрович проехал ладонью по дну ящика и нашарил в дальнем углу под шуршащим хламом то, что искал, — пятидесятитысячную купюру, последнюю из многих, полученных им месяц назад. Хрустящая, новенькая бумажка принесла уверенность и покой. Михаил Петрович медленно, покачиваясь и с трудом переставляя не слушающиеся ноги, вышел на кухню, открыл кран и подставил рот под холодную, с металлическим привкусом струю воды. Сделав несколько глотков, он застыл с открытым ртом, давая воде свободно выливаться из него в раковину, полоская воспаленный, распухший язык и десны. Потом засунул под кран голову и с минуту терпел ледяной холод в затылке. Когда ему показалось, что стало немного легче, он вернулся в комнату и сел на раскладушку. Кроме этой древней, с мятыми алюминиевыми трубками и прорванным выцветшим брезентом походной кровати и стола, в комнате не было ничего. Не было стульев, телевизора, не было шкафов, книг, картин. Не было холодильника, стола, кастрюль, сковородок, чайника на кухне. В прихожей не было вешалки, полочки для обуви. На подоконнике стояли четыре граненых столовских стакана, общепитовская же вилка торчала из поллитровой банки с застывшими жуткого, неживого цвета остатками «Борща украинского», что было обозначено на блеклой этикетке. Рядом с банкой на мятом газетном листе возвышалась гора плоских бело-серых окурков «Беломора» с редко торчащими желтыми цилиндриками сигаретных фильтров. Гора дала оползень, и значительная ее часть уже находилась на полу, и без того грязном, в темных липких пятнах и в пыли.