Алексей Рыбин – Трофейщик (страница 25)

Лишь спустя несколько месяцев, каждый день наблюдая за ней и видя, как его Танечка на глазах хорошеет, расцветает, становясь при этом спокойной, нет, не спокойной — это слишком просто, — а умиротворенной, достигшей своей, ей одной известной цели, он понял ее. Что же, думал он, что так ей мило здесь, с ним, ведь она была в курсе почти всех дел, хотя никогда не расспрашивала его? Он сам рассказывал то, что считал нужным. Опускал лишь кровавые истории, но догадывался, что мог бы и не опускать. Таня была женщиной умной, современной и с богатым воображением. Он понял, что появился вовремя. Понял всю глубину безысходности и отчаяния, в котором находилась эта женщина.

— Ну, как ты, вояка? — Она обняла сидящего Звягина сзади за плечи, он дернулся, когда Танина рука задела перевязанное плечо. — Ой, извини, пожалуйста.

— Ничего, ничего. — Он погладил ее по животу, обхватил сзади за крепкие маленькие ягодицы и притянул Танины узкие бедра к своему лицу. — Слушай, давай в «Экю» съездим? Пивка попьем хорошего, в биллиард…

— Тебе только в биллиард с одной рукой играть. Сиди, выздоравливай.

— Ну, не хочешь, как хочешь. — Звягин снова повернулся к столу и потянул к себе бумаги.

Он сам, лично будет этим заниматься. Виталий хотел было задействовать всех, но Звягин выпросил разрешения на то, чтобы самому найти этого молодого гаденыша. «Ну, если ты гарантируешь, что найдешь, то пожалуйста. Мне же легче», — просто сказал Виталий.

Злость на мальчишку у Звягина уже прошла. Остался чистый, холодный азарт охотника — одно из любимых его состояний, когда жизнь приобретала на время смысл, все действия и мысли были подчинены одной цели — найти, узнать, обезвредить, уничтожить… «Еще одна сторона жажды познания, — думал он иногда, — самой сильной человеческой страсти».

Хорошо, что этим арбузником займется Андрюша, грязная работа и противная. Даже давить этих уродов рыночных и то противно. Как клопов надо бы, но так неприятно… А здесь будет игра — настоящая, но и не такая уж для него сложная. Найти в пятимиллионном городе мальчишку, имея информацию, которую привез ему Лебедев, — на это в лучшем случае будет достаточно пары дней. В худшем — ну, неделя, если использовать его личные связи. Но начнет он сам. И если доведет дело до конца без посторонней помощи, то это будет еще одной, хоть и маленькой, но победой над этим вонючим миром.

— Ильгиз, слушай, тут такое дело… — Колян переминался с ноги на ногу, глаза его бегали, руки он то вынимал из карманов широченных «труб» «Дизель», то снова глубоко засовывал. — Понимаешь, сейчас бабок нет, Машке за коробку сигарет два лимона фальшивых дали, а она, дура, взяла… — Он оборвал повествование и взглянул на Ильгиза. Лицо у слушающего было почти синим — верхняя часть от загара, нижняя — отглаживаемая три раза в день «Жиллет-сенсором», сдабриваемая гелями, пенками, одеколонами, умащенная кремами.

— Говори, говори, я тебя слушаю. Очень интересно рассказываешь.

— Ну вот, полтинники фальшивые — сейчас сколько их… Она и лоханулась. Подожди часок, наторгуем, в крайнем случае я займу у ребят…

— Колян, давай деньги, слушай, я тороплюсь, дорогой. Это все кому-нибудь расскажи за ужином, да? Давай, давай, не задерживай. Дела у нас, да?

Колян, высокий молодой парень с мятым похмельным лицом, вздохнул и полез в карман, достал пухлую пачку разнокалиберных купюр и начал было расслаивать ее, отделяя бумажки разного достоинства, но Ильгиз спокойно вынул пачку из его пальцев и сунул в один из бесчисленных карманов-отсеков своей необъятной черной кожаной куртки, под которой вполне можно было незаметно носить небольшой автомат.

— Я сосчитаю, дорогой, сдачу верну, да? — Он улыбнулся широко, по-доброму, заблестел глазами и хлопнул Коляна по щеке шершавой ладонью. — Не расстраивайся, да? Я же друг тебе, дружба важнее, да? Что тебе деньги эти — заработаешь еще столько и десять раз по столько, да?

— Ну да, конечно, Ильгиз. Только слушай, тут у меня вся касса была, я неделю работаю за это — там больше…

— О чем речь, дорогой? — Ильгиз еще раз потрепал Коляна по щеке. — Товар-то хорошо идет?

— Да идет помаленьку… — Колян осторожно оглянулся по сторонам.

— Не бзди, ты же взрослый мужчина, да? Еще возьмешь потом.

— Да прошлую партию еще не расторговали…

— Возьмешь еще. — Ильгиз бросил последнюю фразу уже через плечо, уходя от столика Коляна, от разложенных на нем десятков пар кожаных турецких ботинок, трубчатых вешалок со сплошным ковром турецких же джинсов и водопадами пушистых свитеров, ярких рубашек, при первой же стирке съеживающихся на два размера и остающихся на весь свой недолгий век мятыми и тусклыми.

Ильгиз шел размашистым ровным шагом сквозь густую толпу, волнами перекатывающуюся в перегороженном Апраксином дворе, чудесным образом не снижая скорости, не топчась на месте, как все окружающие, — толпа как-то сама по себе расступалась перед мощной фигурой Ильгиза, причем дорогу уступали даже те, кто в момент приближения кожаного броненосца стоял к нему спиной, — такой силы энергия и уверенность исходили от него, что ощущались физически, будто плотным клубком катились они чуть впереди и теснили толпу.

Шланг шел в двух шагах позади хозяина — телохранитель, напарник, самый близкий приятель и доверенное лицо Ильгиза, выполняющий самые щекотливые его поручения, трясущий особенно противных должников, присутствующий при всех договорах и на всех разборках, длинный, худой, неладно скроенный мужик, отменной, однако, несмотря на тощее тело, физической силы и неуклюжей, некрасивой, некиношной совсем прыткости и ловкости, в драке машущий руками, словно мельница. Никогда не разгибающий ноги в коленях, сутулый, он давал сто очков вперед молодцам-популяризаторам кун-фу и кикбоксинга, и слухи о нем ходили на городских рынках самые неправдоподобные.

Ильгиз недавно стал появляться в Апраксином — здесь заправляли, как любил он говорить, очень взрослые мужчины с четкой иерархией и отлаженной структурой. Ильгиз же был одиночкой — сильным, наглым и жадным, но, кажется, ему удалось выговорить себе какую-то малую долю участия в большом общем деле.

Он имел отношение к поставке товара, турецких шмоток, на рынок и постепенно вытеснял мелких разрозненных челноков — большие оптовые партии были дешевле и удобнее, продавали их свои, вернее, их, «взрослых мужчин», парни, а Ильгизу была строго-настрого запрещена всяческая самодеятельность в виде изменения ассортимента в сторону оружия и наркотиков. Какое-то время поработав, так сказать, честно, Ильгиз увидел, несмотря на все разговоры о контроле, общаке, честном слове и других понятиях, мало имевших отношения к реальной жизни, — воровали, приворовывали и тащили на себя практически все. Меру этого приватного бизнеса тоже знали все, и большая часть прибыли все же шла по назначению — тот самый общак, вклады в развитие предприятий, взятки, зарплата, ну и, естественно, дивиденды хозяевам дела.

Ильгизу быстро наскучило заниматься бухгалтерией — хоть и в самом зачаточном виде, но тем не менее, — он любил живую работу, движение и наличные деньги. Быстро поняв, что хваленая питерская организованная преступность организована только на страницах газет, а на деле — в частности, на рынке — вид имеет по-прежнему диковатый и разобщенный, он стал потихоньку отпускать тормоза и внедрять параллельные способы заработка. Запугать нескольких лохов-продавцов, вроде того же Коляна, труда никакого не составило — он обработал их всех за двадцать минут, пригласив в одну из облюбованных им чебуречных, — продавцы с кислыми лицами выслушали его короткое предложение, помялись, посомневались, заговорив было о своих прежних хозяевах, но Ильгиз быстренько разрешил все их сомнения, заверив, что кому надо — тот в курсе и, если им мало его защиты, пусть идут в ОМОН, а потом уже он с ними будет говорить по-другому.

Дело закрутилось — да Ильгиз, впрочем, в этом и не сомневался, он всегда верил только в силу своих кулаков и все, чем он обладал в свои тридцать пять лет, поимел лишь благодаря им. Коллеги по работе причисляли его к разряду «отмороженных»: Ильгиз был абсолютно непредсказуем, переговоры с ним в большинстве случаев заканчивались кровопролитием и в большинстве же случаев в его пользу.

— Слушай, сейчас к Саньку заедем, возьмем его с бабками, телок возьмем и на природу, да? — Он говорил почти не поворачивая головы, но идущий сзади Шланг все хорошо слышал.

— Санек небось не расторговался еще…

— А-а-а, расторговался, не расторговался, какая разница! Отдыхать надо, а? Завтра расторгуется. Поехали к Саньку.

Они вышли на площадь Островского — Ильгиза ждал черный «джип» со скучающим парнем за рулем. Шланг сел в красную «девятку», стоявшую позади ильгизовской крепости на колесах. Уходя с рынка, они не оборачивались и не могли видеть, как к Коляну подошел мужичок совершенно неприметной наружности — в курточке, брючках какого-то серенького пролетарского вида, маленького росточка, сухонький, безликая молекула в броуновском движении рынка — и тихонько тронул Коляна за руку. И уж подавно не могли они слышать, как сухонький человечек тихо сказал продавцу: «Ты молодец, Коля. Не бойся ничего, они тебя больше доставать не будут. Работай как работал. Нам хорошие работники нужны». «Спасибо», — ответил Колян так же тихо, потом достал сигарету, прикурил и затянулся смачно, долго и вкусно, поднял голову и, прикрыв глаза, окинул посветлевшим взглядом рынок — привычный, радующий своей суетой, подмигнул знакомым девчонкам, переминающимся с ноги на ногу над развалом блестящих туфель: «Как дела, девчата?» — и, не слушая их ответного хихиканья, плюхнулся на раскладной брезентовый стульчик. «Вам что? Можете примерить, конечно, конечно… Очень стильная вещь, мы сами все в таких ходим…»