Алексей Рябинин – Китай в средневековом мире. Взгляд из всемирной истории (страница 22)

Несмотря на социальные взрывы, с очевидной регулярностью сотрясавшие страну в конце династических циклов, эпоха Тан в китайской традиции считается периодом наивысшего могущества, когда Китай надолго опережал весь мир в своем развитии. Это было время, когда в обиход китайцев вошли чай и фарфор, когда обрела стройность знаменитая бюрократическая система, основанная на экзаменах, когда возникли знаменитые академии и школы, призванные готовить чиновную элиту, время небывалого взлета китайской культуры, создавшей эталонные образцы словесности и изобразительных искусств. Культура эпохи Тан сочетала в себе сознательное подражание образцам древней империи Хань и вместе с тем была открыта влияниям извне. Культуры степных кочевников, среднеазиатских и арабских торговцев, учения мусульман, манихеев и христиан, не говоря уже о давно адаптированном буддизме, быстро впитывались китайским обществом. Даже такой враг иноземных учений, как философ Хань Юй, уравновешивал свои нападки на буддизм тем, что объявлял учителем Будды китайского мудреца Лао Цзы, подчеркивая единую природу человеческих знаний.

О творческой силе культуры того времени свидетельствует стихийный поиск противовеса господствующей тенденции. Когда учение буддийских философов приобрело строгость четкой системы, утвердившей иерархию 19 степеней интеллектуального совершенства, когда буддизм становился господствующей религией (при императрице У Цзэтянь) или помещался под жесткий бюрократический контроль, тогда в ответ на торжество формального интеллектуализма расцвела буддийская секта Чань, культивирующая спонтанное мистическое озарение, порожденное непосредственным личным созерцанием своей истинной просветленной природы и достижением совершенства Будды. Когда конфуцианский принцип следования разуму и подчинения строгим канонам достиг апогея, самым любимым поэтом китайцев, включая императора, стал бесшабашный Ли Бо, воспевавший «священное опьянение» и, согласно легенде, утонувший пьяным, пытаясь поймать прекрасную луну, отразившуюся в речной глади. Чтобы стать чиновником, мало было толковать изречения Конфуция, нужно было еще обладать богатым воображением и писать, подражая этому поэту:

Облака отразились в водах И колышут город пустынный, Роса, как зерна жемчужин, Под осенней луной сверкает. Под светлой луной грущу я И долго не возвращаюсь…

А в это время...

Эпоха империй VII–IX вв.

Империя Тан сумела сохранить древнюю государственную традицию. Такими же были две другие империи — Византия и Сасанидский Иран. Порожденные разными цивилизациями, они обладали и общими чертами — власть императора носила сакральный характер, культурно-религиозное единство обеспечивало целостность империи. Соединение государства и церкви было основой власти Сасанидов и лишь укрепилось в период халифата Аббасидов, сменившего персидскую державу. В Византии идеалом отношений императора и церкви была симфония. В Китае же фигура императора считалась божественной — владея «мандатом Неба», «сын Неба» служил залогом поддержания миропорядка. Но в империи Тан конфуцианство, будучи официальной государственной доктриной, вынуждено было сосуществовать с буддизмом и даосизмом, которые временами пользовались особым покровительством власти, но при этом брались под жесткий контроль. При необходимости императоры могли прибегать к конфискации монастырских земель и иных богатств, сокращать численность монахов. В Китае такие гонения на буддизм происходили в 712–756 гг. и в 840–846 гг. Любопытно, что эти даты почти совпадают с двумя этапами иконоборчества в Византии при императорах Льве III (717–741) и Феофиле (829–842), выступивших против пышности культа и отбиравших монастырские богатства. На слишком богатых и влиятельных зороастрийских священнослужителей-мобедов также мог обрушиться гнев Сасанидов.

В трех империях создаются обширные правовые своды — Кодекс Юстиниана, сасанидский Сборник тысячи судебных решений и Кодекс законов Тай-цзуна, определившие последующую законодательную традицию.

Сталкиваясь с сильными противниками — аварами, булгарами, хазарами, эфталитами, тюрками, уйгурами, тибетцами, — все три империи испытали на себе еще и грозную силу арабских воинов. Иногда удавалось использовать одних врагов против других, но порой империи терпели страшные поражения, и тогда выживать им помогали сильные бюрократические традиции. Пример Китая в этом отношении неподражаем, но роль и византийской, и персидской бюрократии также трудно переоценить. Сасанидские дабиры («писцы») создали такую административную традицию, что даже после арабского завоевания, коренным образом изменившего облик Ирана, персидская бюрократическая традиция возродилась и расцвела при халифате Аббасидов, став залогом будущего восстановления цивилизационной идентичности Персии.

Чиновники были носителями особой культуры, они осознавали себя хранителями государственного начала и опирались на корпоративную солидарность, что помогало им сохранять имперскую традицию в самых трудных условиях.

Однако, служа скорее империи, чем конкретному правителю, они нередко полагали, что лучше императора знают, в чем благо государства. Императоры же зачастую нуждались в преданных и при этом не слишком щепетильных исполнителях. Такими людьми были евнухи, игравшие важную роль не только при дворах обладавших гаремами китайских императоров, шахиншахов и халифов, но и при византийских василевсах.

Перед тремя империями стояли схожие задачи и в военной области — противостоять противникам, совершавшим молниеносные набеги. Для этого создавались особые военные округа, начальникам которых давались самые широкие полномочия. Также основывались военные поселения, где жители получали льготные наделы, освобождались от налогов, но должны были служить в войске. В империи Тан возникают военные округа цзеду и система поселений фубин. Почти одновременно в Византии возникают особые военные округа — фемы и поселения воинов-стратиотов. Еще раньше по этому пути пошел Сасанидский Иран, образовав пограничные округа — марзпанства, чьи правители соединяли в своих руках военную и судебно-административную власть. Позже халифат Аббасидов будет создавать подобные округа на границе с Византией.

Военные округа Китая и Византии помогли успешно противостоять в первом случае — кочевникам Великой Степи, а во втором — арабским завоевателям. Но, выполнив свою задачу, фемархи и цзедуши превращались в угрозу для столичной бюрократии и императоров. Мятежи Ань Лушаня в Китае (755–763) и Фомы Славянина в Византии (821–825) были подавлены ценой огромных жертв и лишь при помощи варваров.

В следующий период империи и их наследники будут искать иные формы организации военной службы. Пока же в Иране, Китае и Византии основу армии составляли выходцы из свободного крестьянства. Оно же было и основным источником налогов, необходимых для содержания армии, чиновников и самих императоров. Но существованию этого слоя угрожала концентрация земли и политической власти в руках местных крупных землевладельцев, которые делали свободных крестьян зависимыми от себя. Чтобы помешать обезземеливанию и закабалению крестьян, требовалось составлять и обновлять кадастры, следить за сохранением крестьянских наделов, постоянно составляя списки тягловых крестьян и земельные реестры. Однако в конце династического цикла власть была уже не в силах препятствовать росту частновладельческих тенденций, империи неуклонно слабели, поскольку именно свободные крестьяне были залогом их силы.

Пример Великих империй был привлекателен для соседних народов, желавших создать у себя нечто подобное. В Корее государство Объединенное Силла (668–935 гг.), избавившись от вмешательства Китая, заимствовало принципы конфуцианской модели государства и автократические принципы управления. В Японии в результате так называемого «переворота Тайка» (645 г.) впечатленная агрессивным танским могуществом родовая элита страны Восходящего Солнца попыталась скопировать модель управления империи Тан и установить «регулярное государство» — рицюре.

Но чаще подражали символике власти. Влияние византийского дворцового церемониала можно было обнаружить и в далекой Эфиопии, и в англосаксонских королевствах, и, конечно же, в державе Карла Великого. Хотя последний подражал в большей степени прошлому, возрождая традиции Римской империи. Укреплением своей власти франкская династия Пипинидов-Каролингов была обязана необходимости борьбы с арабами. Угроза со стороны «неверных», завоевавших Испанию и вторгшихся в Галлию, позволила Карлу Мартеллу (717–741) отобрать часть церковных и монастырских земель для содержания конного войска. Выступая защитниками веры, франкские короли, а затем и императоры строго следили за соблюдением монастырских уставов, подобно своим византийским и китайским современникам-императорам. Как и в других империях, Каролинги создавали особые военные округа — марки на границах империи, откуда ожидались набеги врагов (Испанская, Бретонская, Саксонская, Паннонская, прикрывавшая империю от Аварского каганата). Империя Карла Великого мыслилась не только восстановленным Римом, но и «градом Божиим», устремленным к Спасению. Императорские канцелярии усердно трудились, рассылая указы — капитулярии, «государевы посланцы» надзирали за правителями областей — графами. Однако империя, объединившая разные народы и разные языки, просуществовала недолго. Императорская власть подлежала разделу между наследниками, согласно германским обычаям. Империя быстро распадалась, ее оплакивали некоторые епископы и аббаты, но некому было ее скрепить — не успела сложиться бюрократическая традиция. Держава Каролингов так и осталась «недоимперией» — не было единого законодательства, внятной фискальной системы, кадастров. Но она оставила важнейший след в истории, питая миф об утраченном единстве Запада.