Алексей Рудаков – Мир Хамулов. Том 1 (страница 15)

Сасин, уже знакомый вам, на их фоне выглядел бледно. Да, под его началом было почти две сотни бойцов, но… Но что можно сказать хорошего об отребье, готовом лезть под пули ради мизерного жалования да пайка, выдаваемого два раза в день? То ли дело подчинённые других командиров – зачастую хорошо образованные, с руками, растущими из правильных мест, эх! Да что тут говорить – даже десятники линейных стрелков выглядели деревенщиной на их фоне. Про себя и про два-два я вовсе промолчу, не имея достойных для такого сравнения, эпитетов.

Упомянув высшее командование нельзя не остановиться на ещё одной фигуре, присутствовавшей на борту, пусть и не относящейся к воинскому сословью. Речь идёт о нашем жреце, представителя и слуги Мариса Быстроногого, бывшего покровителем света и путешественников. К разряду последних себя относили все, хоть раз, но покидавшие родной дом, а потому, неофициально, этот бог весьма почитался как среди торговцев, так и военных.

На Бегом Громе Мариса представлял жрец Самул – человек среднего роста, чуть лысоватый, самой обыкновенной наружности. Службы он проводил регулярно, но я, пользуясь статусом два-два, на них бывал редко. Да нас и не гоняли на все подобные мероприятия, законно считая, что мы и так близки к богу. С самим Самулом, на борту, я сталкивался всего пару раз и, должен сказать, мне он понравился. Не было в нём эдакого презрительного высокомерия, открыто декларируемого всеми остальными членами экипажа. Можно даже сказать, что вёл он себя крайне учтиво, каждый раз ласково улыбаясь и благословляя меня, когда наши пути пересекались. До разговоров с таким дном как я, он, разумеется, не снисходил, а что до меня, то я предпочитал помалкивать, почтительно склоняя голову, когда облачённый в оранжевые одежды жрец, величественно проплывал мимо.

Кроме своих прямых обязанностей – проведение служб, распевание гимнов и прочего, Самул служил эдаким психотерапевтом, доступным для всех членов экипажа. Кроме два-да, конечно. К нему можно было прийти любому с любыми проблемами, так что наш жрец всегда был в курсе психологической ситуации на борту. Кому-то он помогал, кому-то нет, но все члены экипажа относились к нему с огромным уважением. Можно даже сказать, что авторитет Самула был выше княжеского, но сам он всячески отрицал подобное, всегда первым склоняясь перед князем.

Закончив с такой благолепной картиной, перейду к своим ощущениям, благо брат Тодд научил меня многому. За радушной маской я видел опытного интригана, холодного и расчётливого, человека, готового пройти по телам тех, кого только что называл друзьями, заверяя в своём полнейшем расположении.

К сожалению, дальнейшие события, лишь подтвердили мою правоту, но о них речь пойдёт в своё время.

Жизнь на борту текла размеренно и даже лениво. Я говорю про нас – два-два, дёргали которых только по учебным тревогам, при которых всё, что от нас требовалось, это выйти на свою короткую палубу, подключить ружья к шлангам паропроводов, и, глядя вниз, зубоскалить над линейцами – линейными стрелками, сбивавшими строй под мат десятников. Нас не гоняли. Вернее, гоняли, но не так злобно, как постоянно путавших шланги и свои места бойцов внизу. Можно даже сказать, что десятник, поставленный над нами, был вежлив в своих просьбах поторопиться и громко не ржать, когда внизу разыгрывалась очередная, особо смешная, сценка. Мне кажется, что Рикмс, так звали его, чувствовал свою вину в том, что его место, по боевому расписанию, было подле узла распределения пара – обшитого бронёй цилиндра выше и шире среднего человека. Какая-никакая, а защита, в отличии от нас, стоящих на палубе совершенно открыто.

Обычно, учения проходили так – минут за пять до того, как колокола громкого боя примутся наполнять коридоры корабля своим дребезгом, Рикмс, осторожно постучав в дверь нашего отсека, появлялся на пороге.

– Господа, – несколько раз кашлянув в кулак, он окидывал нас виноватым взглядом:

– Прошу пройти на палубу. Учения, – тут он всегда разводил руками, словно извиняясь за беспокойство.

– Чё, опять? – Эту фразу, произносил номер три, считавшийся авторитетом в нашей среде. Ещё бы! Он был единственным два-два, выжившим в двух с лишним десятках боях, что, при нашей смертности, считалось невероятным достижением и удачей. Мы его так и звали – Счастливчик Три.

– Прошу прощения, – тут Рикмс снова кашлял в кулак, а Счастливчик, поворчав для вида, поднимался на ноги, подавая всем нам сигнал – пошли мол.

О самих учениях рассказать что-либо интересного сложно.

Выйдя на палубу, мы разбирали шланги. Перепутать было сложно – тонкий рукав заканчивался толстой медной манжетой, которую следовало подключить к ружью, заняв своё место. Здесь напутать тоже было сложно – палуба была расчерчена на квадраты с номерами так что ошибиться не мог даже самый тупой имбецил, окажись он на борту, так что проделывали мы всё это быстро и чётко. В отличии от наших линейных собратьев. Не, я, конечно, понимаю, что одно дело, когда нас мало и мы, не спеша разобрав шланги, нога за ногу, разбредались по своим квадратам, и совсем иное, если речь идёт о сотне солдат, подгоняемых разноголосыми воплями десятников. Вот тут госпожа Путаница отрывалась по полной, заставляя нас ржать, видя клубок перепутанных шлангов и кучу-малу дёрганных стрелков, спешащих выдернуть из общего месива именно свой шланг.

Для объективности картины замечу, что, в общем, всё происходящее, хоть и выглядело смешно, но укладывалось в принятую норму, требовавшую привести корабль к бою не более чем на девять минут. Кто установил подобную норму, на чём основывались именно девять минут – не знаю.

После построения, когда все стрелки стояли на своих местах, а шланги были аккуратно сложены вдоль корпуса корабля, начиналась вторая фаза этого шоу, которая официально называлась «стрельбы», а я прозвал «щёлк-щёлк». Почему так? Судите сами.

Стоило построению закончиться, а десятникам доложить офицеру о готовности линии вести огонь, как следовала команда:

– К стрельбе… Приготовиться!

Следующее короткое движение, волной прокатывавшееся по линии, сопровождалось дружным, слитным щёлканьем раскрываемых ружей.

– Целься! – это была вторая команда, рождавшая второй щелчок – уже от закрытия переломленных стволов, в зев которых были опущены бумажные кулёчки с картечью.

– Пли!

Тут должен был бы раздаться дружный залп, но это были учения, пар не подавался, а потому команда рождала лишь шелест спусковых крючков, открывавших клапаны высокого давления.

Далее следовали вводные – стрелять вверх, вправо, или куда-нибудь ещё. Стрелки послушно наводили стволы, жали скобы, переламывали ружья – и так по кругу, пока не выйдет отведённое на тренировку время.

Скука, чего говорить.

Всего мне пришлось поучаствовать в пяти, или шести подобных учениях, но Рикмс нас не гонял. Ему было достаточно и того, что мы выбирались на палубу сильно опережая норматив, а что до всех этих «щёлк-щёлк», то тут он за нами не следил, разумно оставляя дрессировку нам самим. Это было понятно – будем хорошо стрелять – выживем, ну а нет… Что ж… Мы – два-два, а тут надолго не задерживаются, если ты Счастливчик, конечно.

Дни шли за днями, складываясь в наполненные бездельем недели, а мы всё так и сидели в своём отсеке, покидая его только ради отправления естественных потребностей. Пару раз наш дирижабль спускался на какие-то хамулы и тогда мы, столпившись на своей палубе, могли полюбоваться зеленью травы, деревьями, домиками поселений и сбежавшимися к Белому Грому людьми, особо высматривая, конечно же женщин, ставших для нас чем-то эфемерным в своей недоступности. На берег нас не пускали – ясно дело, сбежим сразу, а потому, при таких посадках, Рикмс, не забыв извиниться в своей манере, убирал лестницу, соединявшую наш палубный огрызок с палубой два и запирал дверь, отсека, жёстко ограничивая дозволенное к перемещению пространство. На последнее было плевать – после нескольких прогулок по колбасе, когда мне довелось испытать на своей шкуре отношение экипажа к два-два, покидать свой мирок желания не было. Но всё же, скрывать не буду, было очень больно смотреть на развлечения остальных, даже линейных, прямо-таки купавшихся в волнах внимания жителей и жительниц безымянных хамулов.

Сколько времени так продолжалось – не знаю. Я всё больше тупел, чувствуя, как медленно, но верно деградирую, превращаясь в придаток к ружью – дешёвый механизм, умеющий выполнять лишь скудный набор команд.

Признаюсь – я даже ждал визиты Рикмса, приносившие хоть какое-то разнообразие в наш быт, а потому, когда он, в один из длинных, пустых дней, возник на пороге, был рад его появлению не меньше, как если бы в дверном проёме появилась местная мисс Сущего в неглиже.

– Прошу прощения, господа. Я… Я… – Сегодня наш начальник был бледнее обычного и заикался, чего прежде за ним не наблюдалось.

– Прошу приготовиться к бою, – обежав нас взглядом, он отвёл глаза в сторону:

– У нас, – он прерывисто вздохнул: – Ну это… Боевая тревога, в общем. Прошу… – он снова запнулся:

– На палубу. Господа.

Замок за его спиной щёлкнул, отсекая нас от спасительного нутра дирижабля и в тот же миг тесное пространство нашего отсека заполнил нервный дребезг боевых сирен, поверх которого, окончательно оглушая замерших смертников, принялся раскатываться голос бога, повелителя и всего прочего Белого Грома – князя Вельш.