Алексей Рожков – Повесть о русском учителе (страница 19)

К концу сева дядя Степан похлопал меня по плечу:

— Молодец, парень. Заслужил. Держи свои три рубля.

Я сжал в ладони монеты — они казались почти горячими. Целых три рубля! Для меня это было целое состояние.

Дома Алексей, старший брат, улыбнулся, увидев мои сияющие глаза:

— Ну‑ка, покажи, что заработал? Ого! Так, значит, пора в лавку. Андрею и тебе — по новой рубашке да штанам. Праздничным, чтоб знали все — весна пришла, и жизнь начинается заново!

Когда мы надели обновки, Андрей покрутился перед зеркалом, расправил плечи:

— Смотри, братишка, будто и правда всё по‑новому.

Я кивнул, чувствуя, как в груди разливается тепло. Рубашки и штаны и правда казались праздничными — как наша жизнь, которую мы начинали вместе с весной.

*****

К приближающимся пасхальным праздникам Алексей всё чаще выступал в роли главы семьи — принимал решения, распределял дела, заботился о порядке. К тому времени Иван уже женился второй раз и отделился, начав строить собственный путь.

Правда, «женился» — не совсем верное слово. Бедному Ивану уже второй раз в жизни пришлось жениться не по любви, а по необходимости и принуждению. Словно над ним какой‑то злой рок навис по части женитьбы. Его, по сути, женил наш старший брат Фёдор. Он посватал Ивана к Машке Мелешкиной — «Сусловской» девке. Машка росла и воспитывалась у своего дяди — кулака Шиханова. Со временем она стала для него лишним ртом, и Шихан подбил Фёдора по пьяной лавочке на свадьбу.

— Ну что, Иван, приглянулась тебе Машка? — подмигнул Фёдор, когда сватовство уже было обговорено.

Иван потупился, пожал плечами:

— Да я её почти и не знаю…

— Зато я знаю, — твёрдо сказал Фёдор. — Семья — дело серьёзное. Не до любовей тут. Главное — чтоб род продолжался да хозяйство крепло.

Шиханов при сватовской сделке пообещал Ивану пёструю молодую корову в качестве приданого.

— Корова — это сила, — внушительно говорил он, глядя прямо в глаза Ивану. — Молока — море, да и на пашне помощница. Всё по чести, всё по совести.

Вместе с Иваном он поехал в гулевое стадо, чтобы показать обещанное имущество. Потом кулак водил их по двору, хвастливо демонстрировал добротные сараи и амбары, показывал скот — всё выглядело внушительно.

— Вот она, твоя будущая кормилица, — указал Шиханов на пёструю корову, мирно жующую сено. — Крепкая, молодая, молока даёт вдоволь. Твоя будет, как только свадьба отгремит.

Иван смотрел на животное с надеждой — корова и правда казалась отличной. Но, увы, после того как Шиханов выдал Машку замуж за Ивана, про обещанную корову словно забыл. Ни слова, ни намёка — будто и не было тех пышных обещаний.

Однажды Иван решился напомнить:

— Дядя Шиханов, а как же корова? Вы же обещали…

Кулак нахмурился, сделал вид, что вспоминает:

— Корова? Ах, корова… Да разве ж я обещал? Может, так, к слову пришлось. Ты, Ваня, не обижайся, но приданое — оно разное бывает. Жена — вот твоё приданое. Хозяйствуй с ней, да лад в доме держи.

Иван вернулся домой хмурый и злой, как собака. Алексей, заметив его состояние, спросил:

— Что случилось?

— Да ничего, — махнул рукой Иван. — Шихан про корову забыл. Или не забыл, а просто не собирается отдавать.

Алексей вздохнул, покачал головой:

— Так оно и бывает. У этих кулаков обещать — не значит сделать. Ну да ничего, Ваня. Корову мы ещё заработаем. А пока — учись с Машкой ладить. Хозяйство — оно не одной коровой держится.

Машка правда оказалась хозяйкой никудышной: не умела ни дом вести, ни с хозяйством управляться, а слово вовремя вообще не могла сказать. Но Иван, хоть и досадовал поначалу, постепенно начал привыкать — жизнь шла своим чередом, а впереди маячили пасхальные праздники, сулящие хоть немного радости и отдохновения.

Так и прожил недолгую свою жизнь мой любимый брат, Иван Лукьянович. Был он со своей Машей-Растеряшей, растеряхой да неумехой, ни много, ни мало, а семнадцать лет. Жили они непросто: то достаток, то нужда, то радость, то печаль — как у всех в селе. Но держались друг за друга, помогали, поддерживали.

Судьба распорядилась жестоко: Иван погиб в Великой Отечественной войне, под Ленинградом, в страшных боях по деблокаде, что вошли в историю под названием Синявская операция. Он ушёл, как и жил, — честно, стойко, по-мужски. А Маша… Маша до сих пор пребывает в земном мире. Живёт одна, вспоминает прошлое, иногда приходит к нам, рассказывает о былом — голос её дрожит, глаза полны слёз, но в них всё ещё светится память о том, кого она когда-то полюбила.

О любимом брате Иване позже я напишу подробнее.

Глава 19 Коллективизация

Время не стоит на месте. 1928 год принёс новые ветра перемен. Крестьянские сходки стали частым и многолюдным явлением — люди собирались вместе, обсуждая судьбоносный вопрос: объединение единоличных хозяйств в коллективные. В воздухе витало напряжение: никто не знал, что принесёт будущее. Эти собрания были похожи на бурлящий котёл, где закипал страх перед неизвестностью.

Каждый крестьянин понимал: решение, принятое в эти дни, изменит ход истории, определит судьбу не только его семьи, но и всего села. Коллективизация становилась не просто экономическим экспериментом, а настоящей проверкой на готовность к переменам. И никто тогда не мог предугадать, какие испытания принесёт этот новый путь…

Степной вечер окутал село прохладным сумраком. В избе председателя сельсовета Савостина горела керосиновая лампа, отбрасывая на стены дрожащие тени. Уполномоченный от района, Тимофеев, нервно поправлял фуражку, поглядывая на хозяина дома. Здесь же, рядом сидел один из самых авторитетных на тот момент сельчан, мой дядя по отцу, Рожков Иван Парменович, участник империалистической и гражданской войн.

Они возглавляли колхозные движения в трёх селах: Новая Слобода, Моховое и Михайловка, которые надо было объединить в одно хозяйство. Сходки народа в каждом из сёл проходили по отдельности. Бурно, но безрезультатно. Мужицкий пытливый ум пытался проникнуть в суть нового дела, но темнота и невежество их сдерживали. Масло в огонь подливала кулацкая работа против коллективизации, она находила благодатную почву в колеблющейся крестьянской среде. Среди подстрекателей против колхозов выделялись свои «ораторы» и «вожаки».

— Товарищ Савостин, дело серьёзное, — начал Тимофеев, теребя край шинели. — Колхозы — это будущее нашего края. Надо объединять хозяйства, пока не поздно.

Савостин, крепкий мужчина с седой бородой, неторопливо налил чай в чашку и ответил:

— Будущее, говоришь? А как же моя кобыла? Она мне не просто скотина — она моя опора. Как её в колхоз?

Тимофеев вздохнул:

— Времена меняются, товарищ Савостин. Вон Иван Парменович уже возглавил колхозное движение в Моховом. Гляди, как они рванули вперёд! А мы всё топчемся на месте.

В углу избы кашлянул мой дядя, Иван, идейный большевик, прошедший гражданскую. Он наклонился вперёд, глаза горели энтузиазмом:

— Товарищ Савостин! Да почувствуйте вы глубину нового! Представьте: одно большое хозяйство, где у каждого есть работа и хлеб. Никаких забот о семенах, инвентаре — всё общее!

Савостин усмехнулся:

— «Всё общее» … А если лентяй какой решит, что ему и так хорошо? Или вор завёлся — кто отвечать будет?

Тимофеев поднял руку:

— Есть порядок, товарищ Савостин, закон. Мы разделим людей на группы — те, кто пашет землю, те, кто за скотиной смотрит. Каждый знает свои обязанности. А супротив преступников будет милиция разбираться.

Иван добавил с воодушевлением:

— А ещё представь: Новая Слобода твоя станет образцом! Люди увидят, как хорошо жить в колхозе, и сами потянутся.

Но Савостин покачал головой:

— В каждом селе свои порядки. Вот ты говоришь Моховое и Михайловка… А там ведь бездействие царит. Бабы ворчат, что коллективизация — это конец их свободе. «Не „за“ бабы» — так они говорят.

Тимофеев нахмурился:

— Это кулацкая работа! Это они пугают народ, чтобы сохранить свои богатства. Надо бороться с этим!

Иван вскочил со скамьи:

— Моя бы воля, я бы их всех к стенке! Тут вершится история нового времени, а эти мироеды-упыри вставляют палки в колёса делу мировой революции!

Савостин долго молчал, глядя в окно, где мерцали звёзды. Наконец, он произнёс:

— Хорошо. Я присоединюсь. Но с одним условием: моя кобыла останется со мной. Она — часть моей жизни.

Тимофеев широко улыбнулся:

— Товарищ Савостин! Если уж ты, глава сельсовета так рассуждаешь, что скажет простой мужик? Ты ж пойми, общественное надо ставить выше частного. Ты Маркса почитай или товарища Ленина!

Тут изба наполнилась тихим шумом голосов. Входили люди на очередную сходку для обсуждения предстоящих перемен. За окном свистел ветер, а в воздухе витало ощущение начала новой эпохи.

Начиналось собрание. На повестке стоял один важнейший вопрос: объединение единоличных хозяйств в коллективные. Мужики переглядывались, перешёптывались. Кто-то видел в этом шанс — вместе работать, вместе богатеть, сообща решать трудности. Другие опасались: а что будет с землёй, с лошадьми, с коровами? Не отберут ли нажитое годами? Не станут ли все равны в бедности?

Женщины стояли поодаль, слушали, вздыхали, крестились. Они думали о хлебе, о детях, о зиме, которая не за горами. Всё менялось слишком быстро, и никто не знал, что принесёт следующий день.

Часть крестьян с готовностью принимала новое: мужчины с твёрдым характером, привыкшие полагаться на себя, старались вникнуть в суть перемен, понять, как устроится жизнь дальше. Они смотрели вперёд, верили, что совместным трудом добьются большего. Но были здесь и те, кто боялся перемен. Многие цеплялись за привычное: свои наделы, лошадей, амбары. Их пугала неизвестность. Они жили по старинке, опасались потерять то, что наживали годами, и с недоверием относились к лозунгам о «светлом будущем».