Алексей Рожков – Исповедь (страница 18)
Как бы там ни было, но медицина всё-таки в Союзе была не чета нынешней. Технологии сейчас вроде появились, а люди и человеческое отношение пропали… Маме вроде всё это время было плохо, а последние дни она неожиданно почувствовала себя хорошо, анализы улучшились, сама начала вставать, гулять, мы ещё обрадовались, думали лечение помогло. Ей было-то всего пятьдесят пять лет… Ну вот, пошла она на поправку и в тот день, утром, в одиннадцать часов, её как раз должны были выписать, и мы готовились забирать из железнодорожной больницы. Все были на работе, я в – своём КБ, Толик, брат, – на заводе, папа – на родине, в Ершове, он же там после войны директором школы стал, большой человек, работа ответственная, не бросишь. Я уже отпросился, часы как раз десять пробили, готовился вызвать такси, как вдруг у начальника бюро зазвонил телефон, городской-то был только у него в кабинете. Он позвал меня, хороший был мужик, отзывчивый Валерий Саныч, как сейчас помню… И я иду от чертёжной доски, кульмана, и не покидает меня дурное предчувствие, вроде всё порядке, но что-то не так… Трубку мне дают, а я руку протягиваю и вижу – она дрожит, как с похмелья у алкаша, и страшно её мне брать, как будто от телефона холодом веет… Я поднёс её к уху, слышу голос отца, Петра Лукьяновича, и он не говорит даже, а кричит:
– Володя… Мама…
Я сначала подумал, что он так беспокоится, что надо на выписку за ней ехать, чтобы я не забыл. Я его перебиваю, пытаюсь успокоить:
– Папа, да я помню про выписку, уже собрался, вот такси хотел вызывать…
И говорю это ему, а сам понимаю, что у него что-то с голосом не то. Я никогда у папы такого голоса не слышал. Ведь он же серьёзный человек был, суровый, фронтовик, войну капитаном в Берлине окончил, ранения имел, награды, директором школы в мирное время в райцентре назначили, а тут… В голосе надрыв, слёзы, истерика. Я ни до этого момента, никогда после, не видел, как отец плачет, да я и тогда-то не видел, только слышал в телефонной трубке.
– Мама… Умерла…
Я не сразу сообразил, спрашиваю – как умерла, не может быть, это какая-то ошибка. Мы же у неё только вчера вечером были, она вышла в приёмный покой, как всегда приветливая, сухонькая, улыбается своей доброй улыбкой, походка вроде даже уверенная, в халате больничном одетая, правда повязка на глазу… Поговорили мы с ней, всё вроде хорошо, я ещё абрикосов привёз, они тогда за копейки на каждом шагу в Саратове продавались. Мама взяла пакет и пошла к себе в палату, наверх. В тот год у нас в Саратове такие абрикосы уродились, сахарные… Все сады и дачи в абрикосах, девать некуда, мы уже их и на варенье варили, и так ели, не знали куда девать, небывалый урожай. А получилась, что тем вечером я маму последний раз видел живой…
Как нам потом врачи рассказали, она на следующий день утром рано проснулась, походила, начала собираться, к выписке готовиться, но решила прилечь. Прилегла, да так уже и не проснулась. Сердце остановилось, изношенное слишком было, додушила её проклятая грудная жаба, не выпустила. Мы все поехали в больницу, Толику тоже на заводе через приёмную сообщили, вызвали из цеха, сразу отпустили. Тогда все друг к другу с пониманием относились, с сочувствием, в особенности если смерть родственников. Сколько нам тогда лет было? Молодые совсем, мне – двадцать восемь, Толик вообще только после института.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.