Алексей Ростовцев – Резидентура (страница 51)

Не знаю, где теперь “Клаус” и жив ли он вообще. Однако его нож храню по сей день. В рукоятку ножа вделано множество железок, полезных в жизненном обиходе. Он всегда при мне, и я всерьез уверовал в то, что это талисман, приносящий удачу.

Были у меня и другие разработки по линии нелегальной разведки. Были удачи, были срывы. Думаю, что нет надобности повествовать об этом в деталях. Расскажу только, как нелегалы переносят свою многотрудную долю. По-разному. Один из них, вернувшись после выполнения задания, заявил:

– Это было самое счастливое время в моей жизни!

– Что ж тебе там так понравилось? – поинтересовался я.

– Отсутствие партсобраний и партучебы. А еще начальство то и дело нахваливало по радио. Боялось, видимо, меня травмировать.

В другом случае вернувшегося с Запада нелегала врачи-психиатры два года вытаскивали из тяжелейшей депрессии…

У читателя может сложиться мнение, что мы в ГДР с утра до вечера занимались интересной и увлекательной оперативной деятельностью. Это совсем не так. Точнее, не совсем так. Бывало, что и глупостями занимались. Произнесет Брежнев речь в каком-либо из дальних уголков нашей бескрайней Родины, а нам – тут же указание: получить реакцию населения ГДР на эту речь (на оперативном жаргоне – реагаж). Населению эта речь до фонаря. Оно о ней и вспоминать не хочет, а ты – кровь из носа, давайреагируй. Однажды пришло совсем уж идиотское указание: реакция населения ГДР на смерть Мао Цзедуна. Я, не выходя из кабинета, сочинил примерно такую шифровку для Центра: «Население ГДР восприняло известие о смерти Мао Цзедуна с чувством глубокого удовлетворения. Рабочие таких крупных предприятий, как “Буна”, “Лойна”, электрохимический комбинат в Биттерфельде, фабрика кинопленки в Вольфене, вагоностроительный завод в Аммендорфе и др., после окончания смены отправились в гаштеты (кабачки), чтобы отметить это событие». Говорили, что моя информация получила положительную оценку.

Много времени уходило на разбор и улаживание последствий разного рода бесчинств, устраиваемых нашими военнослужащими. Как правило, драки и другие конфликты наших с немцами начинались по инициативе советских солдат, прапорщиков или молодых холостых офицеров. Солдат после этого надолго сажали в холодную, а прапорщики и офицеры отписывались и объяснялись со своим начальством и судами чести. Попытаюсь по памяти воспроизвести одну из лейтенантских отписок: «12 ноября 1973 года я, лейтенант Бронников B. C., пошел вместе с другом, лейтенантом Шурыгиным М. И., в гаштет “Белый олень”, чтобы вдвоем отпраздновать день рождения Шурыгина. В гаштете мы выпили по стакану водки и съели по две сардельки. Потом выпили еще по стакану водки и съели еще по две сардельки. После этого нам понравилась официантка Рита. Мы пригласили ее вместе с матерью к столу. Мать Риты тоже работает официанткой в “Белом олене”. Все вместе выпили по полстакана и съели по сардельке. Когда гаштет закрылся, пошли провожать Риту и ее мать домой. По пути нам встретились три гражданина ГДР. Они что-то стали нам говорить. Мы немецкого не знаем (в школе учили английский), поэтому сняли шинели (они у нас тесные) и начали бить граждан ГДР досками, которые оторвали от забора. Тогда один из граждан ГДР ударил меня перочинным ножом. Претензий к гражданам ГДР не имею. В. Бронников». От себя добавлю, что немцы спрашивали у лейтенантов и женщин, как пройти к вокзалу. Оскорблять советских офицеров они и не помышляли. Все немцы оказались в больнице с увечьями разной степени тяжести, а Бронникову его царапину залепили пластырем. Вот потому он и не имел претензий к гражданам ГДР.

Иногда наши военнослужащие совершали преступления и на половой почве, а попросту изнасилования. Поначалу меня поражала одна запись, которою делали немецкие полицейские в протоколах об изнасиловании: «Потерпевшая после изнасилования пришла, на работу и выполнила дневную норму на 123 %».

– Зачем это? – спросил я однажды у полицейского.

– Чтобы было видно, как изнасилование отразилось на ее здоровье, – ответил страж порядка.

Может быть, он был прав. Обязан добавить, что наши бывшие союзнички на той стороне безобразничали куда больше советских солдат. Они были богаче, а где деньги, там порок.

Но что это я все о работе да о работе? Надо хотя бы какой-нибудь отпуск вспомнить. Летом 1974 года я поехал в Крым, в Дом отдыха «Пограничник Севера». Поехал вместе с женой и дочерью. Мы так никогда не отдыхали, а тут потрафило. Погода стояла чудесная, море было ласковое, даже медузы – и те были теплые. Мы гуляли по Царской тропе до самого «Ласточкина гнезда», купались, загорали, а вечерами бродили под пальмами Ливадийского парка и любовались императорским дворцом, где была знаменитая Ялтинская конференция и где снимали не менее знаменитый фильм «Собака на сене».

Вдруг в одно прекрасное утро все вокруг нас пришло в тревожное движение. В небе зависли вертолеты, в бухте взбурлили воду надстрочных курсах торпедные катера, трасса из Ялты на Севастополь опустела. Прошел слушок: едут Брежнев с Никсоном. И они действительно приехали. Мы долго ждали их, стоя у пустынной дороги. Даже «девятка» «устала» ждать. Прямо против меня остановился мужик с баулом и спросил:

– Саша, хочешь кушать?

– Хочу, – ответил кто-то за моей спиной.

Из куста высунулась волосатая лапа и взяла бутерброды с колбасой.

Наконец, промчались мотоциклисты, а за ними показалась кавалькада черных лимузинов. Владыки мира охали в машине с полуопущенными стеклами, улыбались и вяло приветствовали публику, едва шевеля кистями рук. Какая-то женщина зарыдала от избытка чувств. Есть люди, которые при лицезрении большого начальника могут исцелиться от тяжелого недуга и даже забеременеть. Это они голосуют во время проведения референдумов за что попало только потому, что референдумы выдуманы хозяевами жизни и им выгодны. Это они сотворяют всех идолов, земных и небесных, это они пихнули когда-то человечество на путь рабства и не дают ему свернуть с этого пути.

Кавалькада черных лимузинов скрылась за поворотом. Внизу, в долине Ореанды, над дачей Брежнева взвился звездно-полосатый флаг. Хозяева мира подписали какие-то бумажки и уехали. Никсона очень скоро турнули из Белого дома путем импичмента. «Доездился! – сказал кто-то из прохожих на улице. – Когда же нашего турнут?» Но нашему оставалось царствовать еще целых восемь лет. Еще целых восемь лет он будет путешествовать по свету и по своей необъятной стране, становясь то тут, то там героем веселых сенсаций. За год до крымской встречи с Никсоном Брежнев побывал в Бонне. Надравшись на приеме, он, по выражению одной местной газеты, «с медвежьим шармом» принялся ухаживать за женой канцлера. «Приезжайте ко мне, вся Москва будет у ваших ног!» – кричал он ей. Тут ему подарили белый «Мерседес». Пьяный Брежнев сел за руль, проехал сотню метров и врезался в декоративный обломок скалы, лежавший на обочине. Ему немедленно прикатили новую машину, на этот раз черную.

В 1975 году наш генсек, собравшись с такими же, как он, в Хельсинки подписал знаменитое соглашение о неприменении силы и о незыблемости границ на Европейском континенте. Сейчас пол-Европы охвачено пожаром войны, а от тех границ, что были тогда, мало что осталось.

В 1978 году Брежнев поехал в Бонн и, приземлившись в тамошнем аэропорту, начисто забыл фамилию канцлера ФРГ. Он поманил к себе старика Громыко и, указав пальцем на Гельмута Шмидта, спросил прямо в микрофон: «Как его зовут?» Вопрос этот прогремел на весь мир, и весь мир повалился с ног от хохота.

Последний вояж Брежнева был в Баку. О нем мне рассказывал мой знакомый, сотрудник Ставропольского краевого УКГБ, который в числе прочих обеспечивал безопасность этого путешествия. Теплой сентябрьской ночью литерный поезд подкатил к пустынному перрону изящного, как выставочный павильон, минераловодского вокзала. Редкие сотрудники охраны сновали вдоль поезда. Брежнев тяжело опустился на землю и оказался лицом к лицу с моим знакомым.

– Так куда это мы едем? – спросил он.

– В Баку, – почтительно ответил маленький капитан госбезопасности.

– Это хорошо! – сказал Брежнев.

– А что это за деревья тут растут?

– Это тополя, Леонид Ильич.

– Тополя? Это хорошо! А кто это так громко верещит?

– Это цикады, Леонид Ильич.

– Цикады? Это хорошо!

Через два месяца Брежнева не стало. Об этом еще пойдет речь ниже.

Летом 1975 года в Галле проходил фестиваль германо-советской дружбы. В город приехали тысячи юношей и девушек со всех концов ГДР и СССР. Началось мероприятие с безобразного скандала. Кто-то изнасиловал и убил пятилетнюю девочку. Трупик нашли у общежития, где остановилась наша делегация. В тот день спецслужбы обеих стран, объединившись, сделали невозможное: преступник был найден в течение трех часов. Им оказался молодой немец, внешне добропорядочный человек, имевший жену и ребенка.

Вечером на городском стадионе состоялись манифестация и митинг. Помню огромные портреты Брежнева и Хонеккера впереди колонны демонстрантов. Тогда я впервые увидел живого Хонеккера совсем близко. Он шел к центральной трибуне с нашим секретарем ЦК ВЛКСМ Тяжельниковым и своим комсомольским боссом – молодым, улыбчивым Эгоном Кренцем, который всегда носил синюю эфдейотовскую рубаху с расстегнутым воротом. Через 14 лет Кренц предал Хонеккера. Во всяком случае, Хонеккер назвал его предателем. Кренцу удалось на несколько дней стать генсеком. Потом предали и его.