Алексей Ростовцев – Резидентура (страница 45)

Люди в массе своей были настроены тогда патриотично и относились к нам уважительно, дружелюбно. На контакт шли легко, помогали бескорыстно и охотно. Иногда случалось так, что придешь в какой-нибудь дом с серьезным разговором, а хозяин сразу сажает за стол, где ужинает семья, бутылку тащит. Мы с удовлетворением отмечали, что нас перестали бояться и помогают сознательно, а не из чувства страха.

Отношения с агентурой строились на нормальной человеческой основе. У контрразведки агентура была преимущественно интеллигентная, поэтому на явочных квартирах, помимо служебных вопросов, обсуждались новинки литературы, кино, науки. Говорили, конечно, и о своих детях. Бывало, что и анекдоты рассказывали. Со стороны это могло походить на встречу добрых старых знакомых. Бытует мнение, что агентура КГБ зарабатывала много денег, была платной. Это ложь. Подавляющее большинства источников работало абсолютно бескорыстно. Не обходилось, конечно, без мелких знаков внимания. Женщине – цветы или духи ко дню рождения, мужчине – хорошая книга. Случались и хохмы. Пришел однажды молодой сотрудник к начальнику и доложил, что влюбился в «Коринну» (псевдоним девушки-агента). Начальник, конечно, чертыхнулся про себя, так как «Коринна» была очень ценным источником, но сотруднику сказал: «Поздравляю! Сдавай дело на “Коринну” в архив и женись». Свадьба получилась очень веселой.

В КГБ Чечено-Ингушетии я работал недолго. За вычетом шести месяцев учебы в Киевской контрразведывательной школе – менее двух лет. В конце 1964 года заезжий столичный кадровик заметил в моем личном деле роковую отметку: «Свободно владеет немецким языком». И забрал мое дело в Москву. А в марте следующего года меня вызвали в КГБ СССР на смотрины. «Пахнет загранкомандировкой», – сказал Петр Иванович. И, словно в подтверждение этих слов, меня стали срочно оформлять в отпуск. Отпуск зимой? Кому он нужен? Но раз надо, придется ехать, тем паче, что кадровики даже путевки мне с женой добыли. И не куда-нибудь, а в Сочи. Эти путевки «горели» в обкоме партии, и их перебросили нам. Я бы не стал рассказывать об этом отпуске, но тут случай особый и небезынтересный для читателя.

Дом отдыха «Зеленая роща», куда мы приехали, оказался бывшей дачей Сталина, превращенной в филиал санатория ЦК КПСС. Проснувшись утром, мы узнали, что живем в одной из опочивален великого диктатора. Таких спален в доме было три. Только начальник охраны знал, в которой сегодня ночует вождь. Дом был обставлен удивительно скромно. Там просматривались всего три элемента роскоши: самшитовая обшивка стен, от которой исходил запах вечной свежести, шикарная библиотека и небольшой бассейн с морской водой. Вода в нем едва достигала подмышек. Сталин не умел плавать и боялся утонуть. Гораздо интереснее всего этого был состав отдыхающих. Я никогда не видел столько комсомольских и партийных функционеров, собранных воедино для свободного времяпровождения. Эти люди много пили, распутничали, рассказывали пошлейшие анекдоты и не касались книг. Во дворе дома отдыха была установлена муляжная голова быка с огромными рогами, на которые накидывались валявшиеся вокруг в изобилии деревянные кольца. Кое-кто из отдыхавших все 24 путевочных дня только тем и занимался, что бросал кольца, делая перерывы для приема пищи, отправления естественных надобностей и сна. А ведь в Сочи было что посмотреть! Партийная верхушка уже тогда начала втягиваться в последнюю стадию своего разложения и перерождения. В 40-е и 50-е годы я знал других партийных руководителей. В восьмом классе со мной учился сын первого секретаря райкома. Хорошо учился. Но была в нем одна непонятная черточка. Не выучив урока, он поднимал руку и признавался в этом растерявшемуся учителю.

– Для чего тебе эти фокусы? – спросил я его однажды с раздражением.

– Мой отец никогда не лжет и мне не позволяет лгать, – ответил он спокойно.

К его отцу казаки относились с величайшим уважением. Он был настоящим коммунистом. Я помню нашего «первого» в Удобной. Он раньше всех в районе вставал и позже всех ложился. За один день объезжал все горячие точки. Это был истинный хозяин района, умный, заботливый, рачительный. Куда ж они девались потом, такие партийцы?

В Москву я прибыл во второй декаде марта. Остановился в гостинице «Пекин», правое крыло которой тогда принадлежало Комитету госбезопасности. В номере я привел себя в порядок и пошел в приемную КГБ на Кузнецком мосту, где мне уже был заказан пропуск в отдел кадров Первого главного управления (ПГУ). Выйдя на площадь Воровского, остановился, чтобы получше рассмотреть гигантский комплекс мрачноватых зданий на Лубянке, известный всему миру. Здесь замышлялись и осуществлялись жесточайшие преступления. Но отсюда начинался также путь героев, совершивших ослепительные подвиги самопожертвования во имя Отечества. Мрак и блеск империи сплелись тут в причудливый клубок, распутывать который потомки будут не один век.

Я пересек улицу Дзержинского и вошел в 5-ый подъезд знаменитого дома. С первых минут почувствовал, что все здесь не так, как в Грозном. Народ тут был официальнее, суше, холоднее. Ощущалось легкое пренебрежение к провинциалу. Кадровики вертели, трепали и мяли меня несколько дней, пока не убедились, что я не полудурок. Проверили даже, как я владею немецким языком, для чего послали меня на собеседование к седенькой бабушке, которая сидела в комнате одна и что-то вязала. «Закройте форточку!» – сказала по-немецки старушка, возможно, в прошлом отважная нелегалка. Я исполнил ее просьбу. «Садитесь и расскажите о последней немецкой книге, которую вы прочли». Я сделал на немецком языке краткий анализ романа Карла Цухардта «Ну и умри, дурак!» («Stirb du, Narr!») Книга эта повествует о жизни средневекового коммуниста Томаса Мора, который был еще и тому же и лордом-канцлером Англии. Король Генрих VIII прощал своему первому министру коммунистические чудачества, но, когда католик Мор отказался присягнуть королю как главе английской церкви, голова его легла на плаху. Католическая церковь причислила коммуниста Мора к лику святых.

Бабушка слушала меня с большим интересом, отложив в сторону вязанье. По всему было видно, что книги Цухардта она не читала. После старушки кадровики объявили, что теперь меня можно показать оперативным сотрудникам разведки. Еще пару дней мою персону мяли и мурыжили оперативники. В конце концов, я попал к заместителю начальника 4-го (немецкого) отдела ПГУ, мужику умному и веселому. Поговорив со мной немного, он спросил в упор:

– Хочешь поехать в Бонн?

– Хочу, – ответил я.

– Выйди за дверь на пять минут.

У меня отличный слух. Не музыкальный, а шпионский. Стоя за дверью, я слышал весь его телефонный разговор с каким-то высоким начальством. Он дал мне лестную оценку, но в конце разговора сказал: «Вот только отец у него был репрессирован в 37-ом». Что ему ответили, не знаю, но, когда я вернулся, он, словно оправдываясь, стал говорить, что вот я, дескать, еще неопытен, молод и лучше мне сначала поехать в дружественную Германскую Демократическую Республику. Я, как положено, поблагодарил за доверие и вышел. На душе саднило. Не из-за Бонна, а из-за моего несчастного отца. В витринах на улице Горького были включены все телевизоры. Первый в мире человек, вышедший в открытый космос, широко и радостно улыбался мне со всех экранов. Черт с ним, в ГДР тоже есть чем заняться, подумал я и зашагал к гостинице.

Оттепель кончилась. Начиналась брежневщина. Это было далекое преддверие нашей погибели. Мы будем сползать в пропасть медленно, очень медленно. Нам будет казаться, что мы все еще движемся вверх. Еще будет парад Победы с Егоровым и Кантария и тем бессмертным знаменем. Еще будет 50-летие Октября с выстрелом «Авроры», еще будут столетие Ленина и великолепная Олимпиада. Еще будут атомоходы, луноходы, гигантские электростанции и БАМ. Еще будет ядерный паритет с Америкой. А мы будем медленно сползать в грязь, в мразь, в тартарары. И возникнет из этой грязи похабное мурло торгаша, который одним махом сгребет все наши ракеты, знамена, ордена и святые идеалы, сгребет и, торжествующе гогоча, крикнет нам: «Я все это покупаю вместо с вами, падлы!» И скроется за бронированной дверцей коммерческого ларька. А мы вздохнем и покорно встанем в очередь за мойвой и гнилой капустой. Счастливы будут те, кто не доживет до этого и кого опустят в могилу под Гимн величайшей из империй…

Я прибыл в ГДР с женой и маленькой дочкой в воскресенье 22 августа 1965 года, а в понедельник мне объявили, что местом моей службы в ближайшие годы будет город Галле, расположенный в ста восьмидесяти километрах южнее Берлина. В эти дни ничего особенного в мире не произошло. Но август тот был не так уж беден событиями. Именно в том августе авиация США совершила свой тысячный налет на города и села Северного Вьетнама, а президент Джонсон потребовал у конгресса 1,7 миллиарда долларов на эскалацию войны против этой страны. Взорвалась пусковая установка ракеты «Титан» в Арканзасе. Погибло 53 человека. Еще 33 человека погибли в результате подавления негритянских волнений в Лос-Анджелесе. Умер величайший архитектор Ле Корбюзье.

ГДР была развитой индустриально-аграрной страной. Там все имелось везде и в изобилии. Отсутствовал обычный атрибут нашей жизни – очередь. Говорят, что мы здорово подкармливали эту страну. Да, в 40-е – 50-е годы прикармливали, отрывали продукты от себя. Но потом ГДР встала на ноги и кормила себя сама, а в наши засушливые годы еще и нам подбрасывала картошки и других овощей. Зерна колхозы ГДР собирали на их поганой земле вкруговую по 40 центнеров с гектара. За пятнадцать лет жизни в этой стране я не видел ни одного бедного колхоза и ни одного бедного колхозника. Более того, крестьяне там жили лучше горожан. А что у них себестоимость продукции была несколько выше западной, то они от этого особых неудобств не испытывали. Ведь эта сельхозпродукция почти целиком реализовывалась на внутреннем рынке. Овощи в магазинах всегда были свежие, с росой. Колхозы работали с магазинами напрямую, без посредников. Базары в нашем понимании этого слова в ГДР практически отсутствовали. Все продавалось в магазинах. Если бывало так, что восточным немцам случалось подзанять у нас хлеба, то расплачивались они за него добротными товарами, как за нефть и другое сырье. Одних пассажирских вагонов поставляли в год около тысячи. А цейсовская оптика на наших спутниках, а скафандры на наших космонавтах, а морские суда, а речные теплоходы, а ширпотреб, а косметика, а лекарства? Валокордин-то помните? Но самое главное – это уран. Да, да, в ГДР находились крупнейшие в Европе урановые разработки. Из немецкого урана была сделана наша первая атомная бомба. Весь урановый комбинат носил кодовое название «Висмут». Его шахты и заводы располагались в Рудных горах. Комбинат был совместным советско-германским предприятием. Контейнеры с обогащенным ураном под усиленной охраной следовали в Советский Союз непрерывным потоком. Где они теперь, наши друзья и союзники? Мы барахтаемся в безбрежном океане свободы, уцепившись за осклизлое районное бревно, и с ужасом ожидаем того момента, когда нас накроет девятый вал одиночества.