Алексей Ростовцев – Резидентура (страница 41)
Началась хрущевская оттепель. Мы продолжали учиться, летом ездили на уборку урожая в колхоз, на военные сборы, на экскурсии. Особенно мне запомнилась поездка из Ростова в Сталинград по Волго-Дону. У костра на полевом стане, в армейских палатках, на палубе теплохода мы много пели. Под гитару и просто так. Пели советскую эстраду, песни Петра Лещенко, Вертинского, песни на стихи Есенина, вечные студенческие песни. Но пели и «Марш энтузиастов»:
И все это было правдой. Повсюду, куда ни глянь, что-то строили. Именно в те годы расцветал гений Королева, Курчатова, Сахарова, Семенова, Ландау, Туполева, Басова, Колмогорова, Тамма, Прохорова и сотен других ученых, принесших стране мировую славу. Герои жили среди нас. На Садовой можно было встретить запросто прогуливающегося с женой командующего округом маршала Еременко или командующего авиацией округа генерала Покрышкина с тремя звездами на кителе. А мечтателями были мы сами, верившие, что до счастья остался один поворот. Это было то самое время, когда папа римский рекомендовал католической молодежи всего мира смотреть советские фильмы как наиболее нравственные.
А потом пришел XX съезд, и по нашим мозгам грохнули закрытым докладом Хрущева, приподнимавшим завесу над мрачными тайнами режима. Мы и это переварили. Слишком сильна была инерция Великой Победы в войне и многих других побед.
Пришла пора государственных экзаменов. Первым, как водится, шел экзамен по основам марксизма-ленинизма. Ох, и трудно было его сдавать в том году! Ни преподаватели, ни студенты не знали, с каким подсветом преподносить тот или иной материал. А тут еще Хрущев приехал! Экзамен прекратился. Все высыпали на Садовую, чтобы лицезреть нового вождя. Никита пребывал тогда в зените славы и никого не боялся. Он ехал в открытой машине. На нем сияла ослепительной белизной вышитая украинская рубашка. Он был розовый, как поросенок. В него кидали цветы, и он улыбался, превозмогая июньскую жару. Вокруг были только сияющие от восторга лица. Через восемь лет эти же люди будут обниматься от радости, узнав, что Никиту, наконец, скинули.
Дипломы нам вручили в начале июля. Вечером, 14 июля 1956 года я переправился на левый берег Дона, сел там на опрокинутый рыбацкий баркас и долго разглядывал Ростов, оставивший в моей душе на всю жизнь след неизгладимый и счастливый. Утром следующего дня я навсегда уехал из своей юности.
10.
11.
12.
13.
Каким же образом я попал в свою родную Удобненскую школу? Ведь распределили-то меня в г. Грозный. В Удобной мне пришлось ждать, пока в Грозненском пединституте для меня освободится место на кафедре иностранных языков, а в школе мне предоставили возможность заменить заболевшую тетю Веру. Там я проработал всего сорок дней. Большинство из них провел со своими учениками на уборке картофеля и кукурузы в колхозе. Эти дни остались светлым пятнышком в моих воспоминаниях. Меня окружали сильно постаревшие мои любимые учителя и быстро полюбившиеся ученики. Я был поражен тем, как сильно улучшилось положение дел в станице за пять лет моего отсутствия. Это было видно по школе. Наш класс в составе 26 человек был единственным в районе. Теперь передо мной сидело четыре 10-х класса по сорок человек в каждом. Страна перешла ко всеобщему обязательному среднему образованию. Все дети были хорошо одеты, сыты, а главное – хорошо настроены. Дебилов и хулиганов среди них я не встретил, у этих детей были открытые смышленые лица. С ними хорошо работалось. Я покидал Удобную с сожалением.
У меня нет намерения описывать в деталях мою более чем шестилетнюю деятельность в Грозненском, а затем в Чечено-Ингушском пединституте. Это скучно. Скажу только, что годы эти даром не пропали. Я набрался в педвузе жизненного опыта, умения работать с людьми и вообще возмужал во всех отношениях. За шесть лет произошли существенные изменения в моей личной жизни. Я женился на выпускнице пединститута, которую хорошо знал в ее студенческие годы. Свадьбу сыграли веселую, шумную, а вот обручальных колец у нас не было: в интеллигентских кругах кольца тогда считались мещанством, а стоили они баснословно дешево. Не было и лимузинов с лентами, марша Мендельсона, толпы друзей и свидетелей. В скромный грозненский ЗАГС мы оба пришли с работы в обычной одежде. Процедура оформления брака заняла несколько минут, а живем мы вместе уже тридцать три года, деля пополам все невзгоды и радости. У нас есть дочь и внучка. В общем, мы довольны тем, как прожили жизнь.
Пришла пора начать рассказ о том, ради чего я решил написать этот очерк. Каким образом я попал в ЧК? Что меня к этому привело? Начну издалека. В 1960 году военкомат направил меня, офицера запаса, на трехмесячные курсы при Главном разведывательном управлении Генштаба Советской армии. Это мероприятие проводилось в рамках обычных военных сборов. Нас готовили в качестве резерва военной разведки на случай возможной войны. При этом, само собой, учитывалось знание иностранного языка. На курсах ГРУ я получил первичную оперативную подготовку сотрудника секретной службы. После моего возвращения в Грозный местный Комитет госбезопасности положил на меня глаз и, как говорят опера, запустили меня в проверку на предмет решения вопроса о приобретении в моем лице нового кадра для себя. Как ни странно, проверка дала положительные результаты. Это говорило о том, что агентура органов, вертевшаяся вокруг меня, сообщила сотрудникам КГБ, что я предан делу партии, настроен патриотично, не жаден, не завистлив, не склочник, не пьяница, не бабник, а кроме того, честный и добросовестный работник. Все это могла одним махом перечеркнуть наша квартальная тетя Маша, которая однажды видела, как я вернулся домой сильно поддатый, не мог попасть ключом в замочную скважину и вынужден был обратиться к ней за помощью. Однако тетя Маша, родственница моей жены, этого не сделала. Более того, она пришла к нам и подробнейшим образом передала мне содержание своей беседы с установщиком из КГБ. Так я узнал, что меня проверяют. Было это летом 1962 года, а через пару месяцев я был приглашен на беседу в одно из помещений республиканского военкомата. Должен заметить, что Грозненская область прекратила свое существование в 1957 году, а на ее месте была восстановлена Чечено-Ингушская республика. Беседовали со мной начальник оперативного отдела А. С. Бойко и начальник контрразведывательного отделения Б. Н. Белов. Это были умные, хорошо образованные люди. Они поведали мне об оперативной обстановке в мире, в Союзе, в республике, о происках вражеских разведок и дали понять, что хотели бы видеть меня в кадрах местного КГБ. Я сразу же рассказал им всю правду об отце, которая, как выяснилось, была им давно известна. Они ответили, что в настоящее время этот факт моей биографии не имеет никакого значения, и как раз теперь одна из основных задач органов не допустить повторения трагедии 1937 года. Я, естественно, попросил время на размышление.
Надо сказать, что они выбрали подходящий момент для беседы со мной. Я был на распутье. Работа преподавателя меня не устраивала. Конечно, годам к сорока я написал бы какую-нибудь пошлую диссертацию и получил бы степень кандидата и звание доцента. Дальше этого дело не пошло бы. В душе-то я оставался, хоть и несостоявшимся, но журналистом, репортером, и в тихом омуте института мне порой становилось тошно. Хотелось смены обстановки. Ко всему этому примешивалось ощущение некомфортности, которое испытал каждый русский преподаватель, работавший в национальном вузе. Поставил восемь «двоек» на экзамене студентам коренной национальности – и ты уже великодержавный шовинист со всеми вытекающими последствиями. Приходилось все время подлаживаться под местные условия. Это было мне отвратительно. Поэтому, когда на следующую беседу прибыл сам председатель КГБ А. А. Хлестков и повторил предложение своих коллег, то я дал согласие. А. А. Хлестков был высоким красивым мужчиной и человеком большого личного обаяния. Оперативное ремесло знал прекрасно. Впоследствии он стал генерал-лейтенантом, руководил управлениями КГБ в Челябинске, Свердловске, Ростове. Четверть века спустя после нашего первого знакомства я, седой полковник, стоял в почетном карауле у его гроба в нашем траурном зале на Пехотной в Москве.
Прошло ровно тридцать лет с того апрельского утра, когда я впервые пришел на свою новую работу, но день этот помню хорошо. Он был солнечный, теплый. Борис Николаевич Белов в форме майора встретил меня у проходной и проводил в кабинет. На нем был мундир, поскольку он дежурил по Комитету. Белов собрал отделение и представил меня сотрудникам. Затем познакомил меня с непосредственным куратором – Петром Ивановичем Погодиным, который должен был обучать маня основам контрразведывательного искусства. Тот сразу ушел со мной в свою комнату, где для меня уже были приготовлены рабочее место и сейф.