Алексей Рачунь – Почему Мангышлак (страница 36)

И лишь ленинский план электрификации России ГОЭЛРО стал спасением для каспийской сельди. Ибо если в 1913 году в России было 35 электростанций, то через пятнадцать лет, к концу 1927 года, их было уже 858. Спрос на свечи упал.

Прогресс не всегда несет в себе угрозу природе. Бывает, что он ей помогает. И даже ощутимо меняет ситуацию.

Конечно, Ленин думать не думал ни о какой сельди. Им даже не владела великая мечта. Великая мечта – это произведения Андрея Платонова об электроэнергии как проводнике жизни. Того самого Платонова – вот ведь дело! – что написал об Устюрте повесть «Джан». Миры и связи, миры и связи…

А завиральная блажь о доставке каспийской нефти по железной дороге – АЛГЕМБА – обернулась грандиозной аферой и грандиозной трагедией.

Другая ленинская идея – ГОЭЛРО, в которой Каспий отдельно вообще никак не фигурировал, принесла Каспию, его природе ощутимую пользу.

Увы, миром движут идеи, но никак не мечты. Впрочем, мир движется – значит, все устроено верно.

Еще одной причиной гибели сельди-черноспинки было, как считают некоторые ученые, то самое ее особенное поведение во время нереста. В былые времена сельдь эту обнаруживали во время нерестового хода аж у Сызрани. И она, забравшись так высоко вверх, отметав икру, обессилев, просто не могла вернуться обратно. Гиб и молодняк, и по той же причине. И хотя консенсуса среди ученых по этому вопросу нет, существует мнение, что ситуацию исправила гидроэнергетика. Сейчас сельдь из Каспия не проходит выше плотины Волжской ГЭС. Это создает другие проблемы, но путь скатывания обратно в Каспий отнерестившейся рыбы стал короче.

Когда я рассказал эту историю жене, она обрадованно воскликнула: «Ну хоть черноспинке польза от этих плотин! Хоть за черноспинку я теперь спокойна!»

Но вернемся к Генкелю. Замечательный этот петербуржский ученый был бы достоин упоминания в нашем рассказе только из-за участия в Сельдяной экспедиции. Его женитьба двумя браками на дочерях А. И. Макшеева, чьему перу принадлежит военно-статистическое описание Пермской губернии, тоже бы нам сгодилась, хотя это, конечно, исторический анекдот.

Я бы и без него упомянул Генкеля, ибо его имя в ряду исследователей Каспия, вместе с Бековичем, Соймоновым, Карелиным, Палласом, Гмелиным, Бэром, Андрусовым, Книповичем, должно (и будет!) сиять неугасимой звездой.

Но был в жизни Александра Германовича Генкеля еще один поворот. В начале ХХ века Урал по-прежнему был опорным краем державы и необходимость в квалифицированных промышленных и научных кадрах давно назрела. Стараниями общественности, представителей промышленности и бизнеса, в частности Н. В. Мешкова, в Перми в 1916 году появляется первый на Урале университет – сначала как отделение Петроградского, а год спустя, решением Временного правительства, уже в качестве самостоятельной единицы.

Вернувшись с фронта Первой мировой войны, доктор Генкель почти сразу принимает предложение создать и возглавить в новом вузе кафедру ботаники. В Перми Генкель продолжает самоотверженную научную работу, изучает фитопланктон уральских водоемов, принимает участие в экспедициях на Крайний Север, выступает с лекциями по всему Уралу. С установлением советской власти возглавляет губернскую комиссию по районированию, выводя, в сущности, на современный уровень дело, начатое его тестем, А. И. Макшеевым.

Именно благодаря стараниям Генкеля была обоснована необходимость выделения Пермской области как отдельного географического и экономического района.

Сил профессора хватило и на устройство и поддержание в Перми ботанического сада. На умножение его семенного и обменного фонда. А семена, под авторитет Генкеля, даже в то сложное время шли со всего мира.

Сад этот существует и до сих пор в университетском кампусе и является одной из удивительнейших достопримечательностей Перми. А его центральным экспонатом является растущая по сию пору финиковая пальма, посаженная самим Александром Германовичем. Сейчас ей уже больше ста двадцати лет, и она продолжает расти, для чего периодически достраивают купол оранжереи.

Вот так посланцем с далеких южных берегов Каспия, возможно тех самых иранских рощ, что поставляют нам отменные финики, с тех самых земель, откуда шли в нашу древнюю глухомань нескончаемые караваны с сасанидским серебром, замысловатым, окольным путем проник к нам этот удивительный гость и угнездился навек.

И совсем по-иному видится судьба великого человека Александра Генкеля, в отзвуках рассказа о которой, через связь времен и мест, мы можем видеть тени не менее удивительных и великих людей: Алексея Макшеева, Алексея Плещеева, Тараса Шевченко, Людвига Турно, Бронислава Залесского, Сигизмунда Сераковского, Николая Книповича. Всех их связывает Каспий, Мангышлак, многих из них связывает Пермь, а между ними путь. Вряд ли шелковый, но всегда великий.

И мне до боли и слез горестно, что могила Генкеля сейчас находится на территории позорно убогого, устроенного на месте архиерейского кладбища, зверинца – Пермского зоопарка. Вопрос о его переезде – это драма, тянущаяся из века в век: без малого половину двадцатого и уже пятую часть двадцать первого. Да какое там драма – трагедия! Погрязшая в бесстыдной говорильне и неописуемо наглом воровстве трагедия.

Воистину всесильна наша пермская грязь, все в нее уходит с концами, все гибнет в ее хлябях. Однако же бывает и так, что вдруг посреди этих бескрайних зябей неземным, волшебным отсветом, зацепившись за слабый солнечный лучик, что вот-вот будет пожран тучищею, вдруг полыхнет из нашей древней грязи осколок неведомого, дивного, прекрасного мира. И сразу же хочется заполнять и память, и душу до краев чем-то хорошим.

И я верю, что улица Генкеля однажды выйдет из университетского кампуса и побежит по просторам Перми – города сколь древнего, столь же и современного, и устроенного, и красивого. И с могилы Александра Германовича исчезнут клетки зверинца, и вообще в Перми не будут содержать никакое зверье в клетках. И на улицах этой новой, радостной Перми будут памятники и Генкелю, и другим достойным людям. И доживет, дорастет до этих времен та самая финиковая пальма в оранжерее ботанического сада.

Явление святости

Юзеф Юлианович Пиотровский никогда в жизни не был на Каспии. Он родился в городе Полоцке, на территории современной Белоруссии.

Как и многие молодые дворяне Западного края Российской Империи, он попал под обаяние идей о восстановлении Польской государственности. Это закономерно привело его к участию в восстании 1863 года, том самом, одним из идеологов и вождей которого был Сигизмунд Сераковский. Тот самый Сераковский, что отбывал солдатчину на Мангышлаке, дружил с Шевченко и Макшеевым, участвовал в географических экспедициях по изучению полуострова.

Встречались ли Сераковский и Пиотровский лично? У меня нет таких сведений. Возможно, они бывали в одному кругу – тогда в Санкт-Петербурге училось много прогрессивной польской молодежи; учился там и Пиотровский, а Сераковский служил в Генеральном штабе.

Но Сераковский был старше и имел положение. Он дружил с Чернышевским и даже был выведен им в романе «Пролог» под именем Соколовского. Он вел большую работу по искоренению в армии телесных наказаний, работу, которую курировали высочайшие чины империи, вращался в высших офицерских, едва ли не придворных кругах. Думаю, вряд ли между Сераковским и Пиотровским была прямая связь.

Они могли встречаться позднее, во время восстания, однако у меня нет данных, где именно и в какой должности действовал во время восстания Юзеф Пиотровский. О Сераковском же известно все. Он был крупным руководителем и идеологом восстания, воеводой Литовским, командовал значительными силами восставших, но очень недолго, около месяца. Затем ранение, плен, казнь. В плену он был от всех изолирован, поэтому и тогда их встреча с Пиотровским была маловероятна.

За участие в восстании Пиотровский был лишен всех прав, состояния и сослан на каторгу в Сибирь. Спустя некоторое время Нерчинская каторга была заменена ссылкой в Омск, оттуда Пиотровскому было предписано отправляться на жительство в Вятку.

Здесь судьба его сводит с Александром Александровичем Красовским, создателем первого в Вятке издательства и публичной библиотеки, либералом, членом «Земли и воли». Красовский в свое время тоже учился в Петербурге, был вхож к Чернышевскому и Добролюбову. Вот его-то знакомство с Сераковским более вероятно. И пускай он закончил учебу в Петербурге в 1853 году, а Сераковский прибыл в столицу спустя три года, однако нет сомнений, что Красовский бывал в Петербурге наездами.

Он хлопотал об открытии библиотеки, его издательство пользовалось услугами столичной полиграфии, он обивал пороги, в частности Министра внутренних дел, в ведении которого тогда было согласование открытия публичных библиотек. Но опять же, точных сведений у меня нет.

Косвенным доказательством может служить причастность Красовского к «Казанскому заговору» – самонадеянной попытке поднять одновременно с Польским восстанием мятеж в Казани, чтобы распылить правительственные силы.

Красовский, будучи сыном крупного вятского церковного иерарха, по-нынешнему «мажором», вышел из этой заварухи, легко отделавшись. Однако с библиотекой и книгоизданием ему пришлось расстаться. Повелением властей его библиотека (около трех тысяч томов) подлежала уничтожению.