Алексей Рачунь – Почему Мангышлак (страница 28)

Я спустился на полочку рядом с дорогой. В это время мимо нас пронеслись пермяки. Я было дернул объективом в их сторону, в надежде заснять эффектный кадр снизу – как в облаке нагретой пустынной пыли почти вровень с млеющим солнцем несутся машины. Однако объектив выцелил другое. Прямо на уровне глаз, в метре от меня, в стенке, что вела с полки наверх, была змеиная нора. А в ней змея. Зеленовато-желто-бурого окраса, с ритмическим рисунком в виде пятен и членящихся полос, она лежала, свернувшись спиралью, и выжидала, когда я покину полку.

Агрессии не было, голову она не высовывала. Потому и не удалось четко определить, что же это за змея. Такой окрас характерен и для гюрзы, которая, впрочем, большая редкость в Казахстане, и для степных удавчиков. Смотреть нужно по голове – у ядовитых змей она, как правило, более широкая и приплюснутая.

Тревожить гада не хотелось, здесь его дом, а мы лишь гости, и любая мимолетная встреча с представителем дикой природы уже в радость для городского жителя.

Я снял змею в норе, решил, что пускай это будет гюрза, ибо гюрза – это как-то веско и опасно, и мы поехали дальше. Буквально через сто метров мы опять обогнали пермяков. Они делали селфи и сдержанно матерились от восторга.

Дорога скоро пошла на спуск, и мы какое-то время ехали понизу, на самом стыке солончаковой и меловой долин. Затем дорога стала раздваиваться. Прямо она шла на узкий и крутой гребневой подъем, влево уходила на солончак. На солончак мне ехать не хотелось, да и Оксана настаивала, что нужно ехать прямо.

И мы поехали на подъем. И заглохли посередине. Спускаться задом было невозможно. Справа и слева, буквально в полутора метрах был обрыв метров пятьдесят. Одно неверное движение рулем – и прощай, молодость! Я попробовал было тронуться, но увы-увы. Пришлось-таки спускаться, и кое-как мне это удалось. Теперь мне бы уйти вправо, на солончак, но какое-то дурацкое упрямство, а может и не упрямство, а мысленная пустота, что не дает увидеть очевидный вариант и заставляет пороть горячку, вдруг овладела мной. Я включил блокировки и, свирепея и скрипя зубами, и визжа покрышками, и рыча движком, выполз на этот подъем. Уже сверху я увидел, как пермяки, ничтоже сумняшеся, ушли вправо, понизу, по набитой сухой дороге. Никакого солончака там не было. Это был второй мираж.

Пермяки шли широченной долиной, по большой дуге, развив приличную скорость, и я мысленно следовал за ними и, было дело, уже собирался развернуться и спуститься. Но не тут-то было. Здесь можно было ехать только вперед по истончающемуся до одной колеи гребню. Колеи все были покрыты острыми камнями, будто спина ящерицы молох чешуей. Пришлось стравливать колеса. К тому времени уже стояла жара за 35 градусов, и жарой этой колеса раздуло почти до трех атмосфер. А солнце еще только подбиралось к зениту.

Медленно-медленно, не больше пятнадцати километров в час, мы проползли этот трехкилометровый гребень. Впрочем, не пожалели. Под ногами были острые камни, а кругом ничего, кроме незамутненной красоты. Мы будто летели над всей землей, вцепившись в холку наиогромнейшего чудища. Иногда он присаживался, но тотчас его лапы обжигал раскаленный песок, и он взмывал. И дарил нам немыслимые обычному взору красоты. Таким взмыванием и приземлением я и одолел эту «драконью спину».

Явление перепутья

Пермяков тем временем простыл и след, даже успела улечься поднятая ими на десятки метров вверх пыль. С гребня мы съехали на место, условно названное нами «Перекресток». Здесь шла линия электропередач. Ну как линия – хилая нитка деревянных столбов с проводами. Однако это был ориентир! О нем упоминали все путешествовавшие к Босжире. Отсюда до нее уже должно было быть близко.

Я не помнил точно, скорее мне показалось, пока мы ползли по шипастой этой «спине дракона», что пермяки, не доходя по своему эллипсу до перекрестка, ушли вправо. Навигаторша Оксана же твердила, что нам нужно влево. Вправо была лишь пустыня и более ничего, а влево рельеф дыбился причудливыми скалами. И мы вновь поверили Оксане.

Опять пошла разбитая колея. В установившейся суши она была напоминанием о том, насколько суровой может быть глиняно-меловая пустыня при повышении влажности. Окажись мы здесь в любой маломальский дождик, далеко бы не уехали. Однако по сторонам опять начались чудеса. Справа и слева вдали, пока еще нечеткие, колышущиеся в слоистом мареве полудня, стали появляться редкозубые, будто обломанное полотно ножовки, горные цепи. Мы едва успевали крутить головой. Казалось, Босжира близко и мы подъезжаем долиной к ее подножию. Тут колея вывела нас на еще один перекресток.

Теперь нам уже ничего не казалось. Позади была колея, по которой мы приехали, впереди – мощнейший спуск в несусветных размеров долину, еще более грандиозную, чем та, из которой мы только прибыли. Все это время мы ползли спиной очередного чинка.

Влево дорога забирала по борту этой долины вверх, весьма и весьма широким грейдером. Туда же вела и ЛЭП. Вправо дорога уходила в понижение долины, туда, где у горизонта угадывался ровнейший сор. Вперед дорога шла прямо в долину и начинала петлять по меловым промоинам и нагромождениям камней к далеким грядам. Где здесь Босжира, сразу и не разобрать.

Распечатки старых генштабовских карт как-то неуверенно сообщали, что здесь все Босжира.

В голове моей спутанным комом вились нити мыслей, что надо держаться ЛЭП. Где-то я про это якобы читал. Интуиция подсказывала, что надо ехать прямо, однако разум протестовал. Единственный из вариантов, который отвергался всеми чувствами, – ехать вправо, к сору. Оксана, подутихшая было на колеях после Бокты, уверяла нас, что нужно ехать влево.

Я не то чтобы смирился с ролью подкаблучника, просто это как-то совпадало с моими зыбкими воспоминаниями о дороге, крутившимися возле ЛЭП. И мы поехали влево. Дорога забирала вверх траверсом величественного уклона, будто мы ехали по грани огромной пирамиды, в сотни раз превосходящей размерами любую египетскую. Край дороги просто обрывался вниз, к ее уклону, будто на горных серпантинах какой-нибудь «дороги смерти» Юнгас в Боливии. Ну или мне тогда так казалось.

Вскоре по краям стали попадаться вертикально установленные, на манер менгиров, камни. Про это я тоже где-то читал. Кто-то когда-то ехал на Босжиру и упомянул эти вешки-менгиры. Это убедило меня в правильности выбранного пути.

Вскоре мы съехали с грани, поменяли азимут и стали взбираться вверх по серпантину, вдоль некоей явно рукотворной стенки из больших камней. Кто-то явно пытался укрепить здесь оползающий склон. Одолев серпантин, мы выскочили на равнину и оказались спустя несколько минут у базы строителей дороги на Бекет-Ату.

Черная, неблагодарная тварь! Гнида наиковарнейшая! – это были самые наилегчайшие, ажурные эпитеты, коими наградил я Оксану в своей фонтанирующей, как взорвавшийся вулкан, речи. О том, что я и сам, потянувшись за трассой ЛЭП, как за волшебным клубком, принял решение сюда ехать, я скромно умолчал.

Да, конечно, я все правильно прочитал в интернете про дорогу с менгирами на пути в Босжиру. Только ребята, в чьем отчете она фигурировала, по ней спускались, а мы поднимались. Они ехали на Босжиру со стороны Бекет-Аты.

Но каково коварство Оксаны! Она собиралась вести нас дичайшими пустынями в Бекет-Ату, куда можно добраться ровнехоньким шоссе!

Мы развернулись. Спуск по серпантину возле подпорных стенок выглядел еще страшнее, чем подъем. Затем дорога с менгирами. И вот мы опять на перекрестке. Влево мы уже были, вправо на горизонте безбрежный сор и никаких намеков на Клыки, прямо долина, горы столовые и юртообразные.

Стоп! Гора-юрта! Где-то мне попадалось это упоминание. И мы двинулись прямо.

Спуск вскоре выположился, дорога провела нас колеями по замысловатому оврагу и затерялась в нем, распустившись на несколько направлений, как многохвостая плеть.

Овраг в этом месте расширился до небольшой долины, и из нее на подъем вело несколько дорог. Будто брызнули по сторонам несколько змей, и каждая хотела повести за собой. Эти муки выбора дороги уже начинали изрядно нервировать. Благо сам овраг был великолепен и отвлекал внимание от досадной этой насущной тщеты.

Он был меловым, и сезонные воды источили его стены такой ювелирной резьбой, будто это не овраг вовсе, а изрезанная искушенным якутским мастером моржовая кость – завитушки, завитушки, завитушки, из которых вдруг, внезапно, вырисовывалось, выступало лицо просветленного шамана или напряженный, вслушивающийся в тишину зверь.

Он, овраг, и был костью и по виду, и по смыслу – белой, древней, растрескавшейся, изглоданной костью, однако отнюдь не неведомого древнего исполина. Это, казалось, выпирало из-под тонкой шкуры земли костистое ее нутро, мощная каркасная костомаха нашей планеты. Такое легко себе представить, если вдруг вообразить, что земля наша – это живой организм, нечто, надувшееся, как рыба-шар.

Нужно было принимать решение. Долго скользить по покатым коварным протокам-колеям опасно: можно посадить на брюхо наш транспорт. Машину потаскивало, несмотря на все системы антизаноса и блокировки. И хотя пологие змейки-дороги выглядели соблазнительно, меня зачем-то вновь понесло на самую кручу – в лоб, на противоположный борт оврага.