Алексей Птица – Негритюд в багровых тонах (страница 27)

Весь день я над ними измывался, стращал, пугал, бил несчастную обезьяну своим копьём, запугав её до смерти. Обезьяне я кричал: — «Обернись обратно в человека… животное…» Вся толпа пленных, к концу дня, со страхом ожидала следующей ночи, наотрез отказавшись спать в разных хижинах, и собравшись в одной.

Генерал Ларуа, до последнего держал лицо, но, взглянув на меня и мою невозмутимо ехидную рожу, он, в конце концов, передумал и великодушно пригласил всех пленных к себе в хижину, как наиболее просторную и комфортную. Как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Ну-ну…

Всю ночь я не давал им спать, исполняя боевые танцы у костра и демонстрируя самые дичайшие унганские обряды, чем немало обрадовал жителей со всего Банги, специально сбежавшихся посмотреть на это представление.

Я понемногу вошёл в раж, попеременно потрясая копьём и жабеитовым жезлом, приведя в экстаз всех зрителей. Краем глаза я увидел множество глаз, блестевших в свете костра и наблюдавших за моими действиями сквозь дырки в стене хижины пленных.

Вдоволь наплясавшись и наоравшись, вместе со своим народом, (ближе надо к людям быть, ближе…), я схватил за хвост, вконец одуревшую от всего происходящего, обезьяну и, втащив её в свою хижину, начал громогласно материться и понемногу подкидывать в небольшой костёр щепотки порошка магния. Тем временем, с другой стороны, притащили совершенно невменяемого француза, чья одежда украшала красный зад павиана.

Француз ничего не соображал, как и обезьяна. Быстро раздев обезьяну, Жало натянул на француза его, порядком изорванную, изрядно запачканную, одежду, и был таков. Мне ещё пришлось выволакивать, буквально плачущую, обезьяну из хижины обратно в темноту. Французу я дал восстанавливающей настойки, а потом, когда мои люди отвлекли внимание одуревших от всего происходящего французов, привёл пленного к их хижине и усадил рядом с ней.

Утром всех ждала картина Репина «Пьянству бой, или, не верь глазам своим». Француз рыдал и ничего не помнил, кроме того, что его парализовало. Все его расспросы оказались безуспешными, лишь укрепив мистический страх передо мной. Первые сутки никто с ним больше не общался, и его все отталкивали.

Я же, важно сообщил Ларуа, что всё животное из этого несчастного уйдёт, в течение недели, если он больше не будет провоцировать меня, а также, все остальные пленные. Иначе, это продлится не меньше месяца, и у меня появится моё персонально стадо диких африкано-французских обезьян.

Не знаю, поверили ли мне, но то, что стали осторожничать, это точно. Кроме этого, я предупредил всех пленных, что, в случае побега, пойманные будут превращены мною в обезьяну, а если это не получится, оговорился я, то уж, свести с ума любого из них я смогу. Это утверждение, по-моему, напугало их гораздо сильнее, чем всё остальное.

А ещё, я стал переманивать их на свою сторону, демонстрируя свои «богатства», но не прельстил, не прельстил. Хоть и золото показывал, намытое за время моего отсутствия артельными партиями, и мелкие алмазы, и слоновую кость, и женщин, чёрных и прекрасных. Но, не смог их заинтересовать, не смог…

Явился и не запылился ко мне «офисный» работник и главный клерк чёрного королевского двора, Емельян Муравей. Да не один, а с отчётом… о проделанной им, совместно с Дмитрием Кудрявским, работой по налогообложению, приставы… вы мои. Но, с работой справились, это факт, описали и земли, и количество людей, и примерное имущество, и много чего ещё.

План собирания налогов, а также, их видов, я утвердил и со спокойной совестью пошёл спать, пока один, но девочкам нужна мать, наверное…, а мне жена. Но вот, как-то всё недосуг, да недосуг. Дела государственные приходится решать, да от смерти бегать и денег на жизнь безбедную добывать.

Горькие размышления были прерваны весточкой, полученной от Луиша Амоша. Португалец, всё же, узнал о моей судьбе, от сопровождающих негров, конвоировавших направленного во Францию пленного французского офицера, и теперь спрашивал у меня указаний, что ему дальше делать. А также, сообщал о том, что с ним вместе находятся и Леон Срака, и Леонид Шнеерзон, и Фима Сосновский.

В письме он отмечал также безделье первых двух, и кипучую деятельность последнего, и сообщал об отряде, набранном в Кабинде, вооружённом оружием, привезённым Шнеерзоном. Имелась в письме и информация об общем положении дел в Габоне, Кабинде, Бельгийском Конго, и Португальской Анголе.

Прочитав его письмо, которое больше было похоже на доклад, написанное красивым каллиграфическим почерком Ефима Сосновского, видимо, под диктовку Луиша, я крепко задумался.

Вскочив, стал лихорадочно копаться в сундуке. Сундук мне сделали недавно, и он был единственной мебелью во дворце, в нем я хранил нужные мне вещи. Нет, драгоценности мёртвого бога я хранил в тайнике, о котором знал только я. Копьё и жезл, тоже всегда были при мне. Добытая у старого унгана, чаша, с некоторых пор, хранилась у меня в кожаном мешке. В сундуке лежала лишь корона, золото и прочая дребедень.

Искал же я там карту Африки. Обнаружив её в самом углу, свёрнутой в тугой рулон, я полностью раскатал сверток, прижав по углам маленькими золотыми самородками. Расклад получался, в высшей степени, интересным, очень интересным. И я закипел работой.

Емельян Муравей был отправлен с инспекцией на золотые и алмазные прииски, вместе с сотней Жало, и двумя сотнями новых работников, для добычи золота и поиска всего того, что смогли от меня утаить.

Момо получил приказ, со своими пятью тысячами воинов идти войной на Раббиха. С ним вместе, для подстраховки и получения обещанного трофея, я отправил и Палача. Тщательно скрываемое, недовольство Момо несколько напрягало меня, а может, мне и казалось всё это. Уж больно я стал подозрительным.

Разговор с Момо состоялся примерно такой.

— Момо, твои воины захватили Конго?

— Вождь, мои воины перевернули все джунгли в поисках врагов. Все наёмники были уничтожены. А войско карателей было утоплено в реке, пока тебя не было. И это сделал я… со своими воинами.

— Эти американцы, которых ты… приютил. Вели себя здесь, как хозяева. Они не нужны нам. Если бы не твой приказ, мы порвали бы их всех. Ты же знаешь, я всегда рву своих врагов на части.

Момо показал свои чёрные лапищи, и добавил: «Из этих железных лап ещё никто не вырывался!»

«Ну-ну..», — в очередной раз подумал я и отправил его восвояси, готовить к походу своих воинов. Потерял ты, дорогой, всякий страх, потерял. Ну, за каждую копейку, иногда, и рубль приходится отдавать. Каждому овощу своё время!

После разговора с Момо, я позвал к себе Нгонго, кормилицу моих дочерей, с которой собирался обсудить вопросы их воспитания. Пока мои дочери резвились, догоняя друг друга, пытаясь отобрать подаренные им бусы, я разговаривал с Нгонго. Разговор с ней был уже закончен, когда старшая дочь отобрала у младшей её бусы, воспользовавшись силой и возрастом.

Мирра отобрала у Славы её бусы, символично. После чего они стали драться, и младшая, поняв, что бусы потеряны навсегда, сначала начала рыдать, пытаясь привлечь моё внимание, но… безуспешно.

Поняв, что помощи от меня, как от отца, не дождётся, она вцепилась своими молочными зубами, которых и так было немного, в руку старшей сестрёнки, прокусив её. Теперь уже старшая взревела, как разъярённый носорог, и стала колотить младшую сестру здоровой левой рукой.

— Вы же девочки, — сказал я обернувшись. Потом увидел, как старшая бьёт младшую, и всё… Всё померкло перед моими глазами… Очнулся я от крика Нгонго. Меня держало пятеро воинов, пытаясь прижать к земле, я же только орал нечто нечленораздельное, на смеси всех языков, которые знал.

Впоследствии, Нгонго рассказала мне, что я никого не ударил, а только шел, скривив своё, и так некрасивое, лицо к Мирре, и страшным голосом спрашивал у неё: «Ты что делаешь? На родную кровь руку подняла!», и так без перерыва. Мой вид был настолько страшен, что избиение младшей сразу же прекратилось. А потом, обе сестры, прижавшись друг к другу, забившись в угол, совместно рыдали, проливая слёзы, и пытаясь ими меня успокоить и привести в чувство.

Немного успокоившись, я взял за руки обеих и, вытащив из угла, усадил в свой трон. Здесь я сказал им: «Вы девочки, вы сёстры, вы родная кровь. До последнего вздоха, вы обязаны защищать друг друга, не отвлекаясь на злые слова чужих для вас людей».

— Клянитесь, что никогда, НИКОГДА! Ни одна из вас не поднимет руку на другую, ни лично, ни с помощью третьих лиц, ни каким-либо другим способом, или с помощью других родственников.

— Дождавшись от обеих: «Да, папи, мы клянёмся!» — я отпустил их, сморщившись, в очередной раз, от их «папи». Девчонок, как ветром сдуло, но при этом, они крепко держались за руки. А бусы, бус я им подарил целый ящик, который они потом раздали своим подружкам.

Дел было невпроворот. Требовалось подготовить другое войско, которое должен был возглавить Ярый. Его я планировал отправить захватывать, уже всерьёз, Конго и Габон. Развивающиеся в непредсказуемом порядке события, настоятельно требовали этого. Но, надо было подготовить и тылы.

Через пару месяцев, прибыл рас Алула, с которым мы обсудили дальнейшие планы и политику в отношении Абиссинии. В целом, я понял, что необходимо было выждать время, и не лезть пока ни в Судан, ни в Британскую Восточную Африку. Не надо дразнить диких гусей. Но я не знал, что у диких гусей было другое мнение на мой счёт.