Алексей Птица – На пути к власти 2 (страница 4)

Когда я вошёл, разговоры на миг стихли. Я почувствовал на себе десяток любопытных взглядов — оценивающих, изучающих, но подходить ко мне никто не спешил. Я здесь новичок, а новичков в таких местах всегда сначала рассматривают издалека, словно диковинного зверя в зверинце.

Ну что ж.

Я мысленно пожал плечами и подошел к столику с напитками. Взял один из бокалов, наполненных лёгким белым вином, приятно холодным, с цитрусовым ароматом, демонстративно проигнорировав коробки с сигарами, и направился к свободной скамье в тени одной из галерей. Уселся поудобнее, отхлебнул вина и сделал вид, что разглядываю фонтан. На таком помпезном мероприятии я оказался впервые и чувствовал себя довольно неуютно.

Я поймал себя на мысли, что мне здесь не хватает женщин. Странное чувство для мужчины, пришедшего по делу, но вот так, против природы не попрёшь. На асьенде всегда полно женщин — служанки, соседки, тётушка, пока не уехала. И та, о которой я сейчас старался не думать.

Мэриза.

Мысли о девушке-индианке, погибшей так быстро и так нелепо в ту страшную ночь, нахлынули внезапно, сжав сердце холодной рукой. Я помнил её глаза — большие, тёмные, с поволокой, помнил, как она смеялась, и как потом, в ту ночь, она лежала на камнях двора, и кровь из её раны уже не шла, потому что вся вытекла. Суки! Гадские англосаксы, что лезут со своим уставом, как будто везде хозяева. Да, я слышал о линии Монро и понимал, что это такое, но одно дело понимать, а другое дело ощущать собственной шкурой…

Я допил вино одним долгим глотком, поднялся и взял с подноса второй бокал. На меня снова посмотрели — теперь с лёгким удивлением: молодой человек, который пьёт в одиночестве и явно не в духе, всегда привлекает внимание. Но подходить всё равно не спешили. Ладно. Я уселся обратно и сделал вид, что слушаю разговоры.

А послушать было что.

Говорили обо всём. Пожилые сеньоры у фонтана обсуждали цены на хенекен: оказывается, в этом году американцы снова сбивают цену, а правительство в Мехико пальцем не шевельнёт, чтобы защитить своих плантаторов.

— Диас продаст всё, что можно продать, — услышал я обрывок фразы. — Им же, северянам, лишь бы доллар платили. Волокно хенекена стоит сейчас по девять долларов за фунт, а они мечтают о девяти центах за фунт!

Трое молодых людей у колонн говорили о женщинах, и о какой-то американской актрисе, которая приехала с гастролями в Мериду и свела с ума половину мужского населения.

— Говорят, она берёт пятьсот песо за ночь, — хохотнул один из них, черноволосый щёголь с холёными усиками.

— Пятьсот? — присвистнул второй. — Да за такие деньги я лучше куплю новую лошадь.

— Лошадь не станцует канкан, дружище.

Они засмеялись, и я невольно улыбнулся глупые, пустые разговоры, но в них было что-то успокаивающее, нормальное. Мир не сошёлся клином на войне, гринго и бандитах.

Другие группы говорили о политике, о последних указах губернатора, о том, что в порту Про́грессо опять задержали партию оружия (правда, небольшую), направляющуюся к майя. Кто-то вспоминал недавнюю дуэль между двумя молодыми плантаторами — оба живы, повезло.

Я слушал, пил вино и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Одно удивляло: ко мне так никто и не подошёл. Я оделся в лучшее, что у меня было — новый сюртук из тонкого сукна, заказанный ещё при тётушке, накрахмаленная рубашка, сапоги с высокими голенищами. Выглядел я, наверное, не хуже других, но все словно ждали какой-то команды, чтобы начать разговор.

Поискав глазами, дяди Альберто я нигде не заметил, и это тоже настораживало. Я уже допивал второй бокал, когда заметил, что от группы пожилых сеньоров отделился один — высокий, сухой старик с орлиным носом и седой эспаньолкой, одетый в белоснежный костюм из льна. Он неторопливо направился в мою сторону, с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой на тонких губах.

— Молодой человек, — сказал он, останавливаясь в двух шагах от моей скамьи. — Позвольте представиться: дон Педро Мендоса-и-Кастильо. Кажется, вы кого-то ждёте?

Я поднялся, поклонившись с должной почтительностью.

— Эрнесто де ла Барра, к вашим услугам, дон Педро. Да, я ищу своего дядю, дона Альберто де Вальдеромаро. Он должен был встретить меня здесь.

Старик усмехнулся, и его глаза блеснули за стёклами очков.

— Ваш дядя, мой юный друг, сейчас пьёт кофе в кабинете управляющего клубом, вместе с ещё двумя уважаемыми сеньорами. А вас, если не ошибаюсь, проверяли.

— Проверяли? — не понял я.

— Ну конечно, — дон Рафаэль указал тростью на скамью рядом со мной, спрашивая разрешения присесть. Я кивнул, и он грузно опустился рядом. — Вы здесь новичок, причём довольно молодой. В таких местах, дорогой дон Эрнесто, просто так не знакомятся. Сначала смотрят, как вы держитесь, что пьёте, с кем заговариваете. Ваш дядя, надо полагать, и договорился об этом маленьком испытании. Хотел посмотреть, как вы поведёте себя в одиночестве.

Я оглядел присутствующих с новым пониманием. Те взгляды, которые я ловил на себе, теперь читались иначе. Они означали не просто любопытство. Это была оценка.

— И как я выглядел в глазах наблюдателей? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Дон Рафаэль хмыкнул и похлопал меня по колену сухой, жилистой рукой.

— Неплохо, молодой человек. Совсем неплохо. Не суетились, не лезли знакомиться первым, пили умеренно, хотя по лицу можно заметить, что вас что-то гнетёт. Это хорошо значит, вы человек с чувствами, но умеете их скрывать. В нашем деле это дорогого стоит.

Он поднялся, опираясь на трость.

— Пойдёмте, дон Эрнесто. Думаю, ваш дядя уже заждался. А этим господам, — он обвёл рукой дворик, — вы сегодня ещё успеете представиться. Если, конечно, захотите.

Я допил остатки вина, поставил бокал на столик и последовал за стариком. Мы прошли через галерею к неприметной двери в торце двора, и дон Рафаэль отворил её, пропуская меня в полумрак коридора.

— Удачи, молодой человек, — сказал он на прощание. — Вы нам понравились. А это, поверьте, кое-что значит.

Я шагнул в коридор, и дверь за мной закрылась, отрезая меня от шума фонтана и голосов плантаторов. Впереди ждал разговор с дядей. И, судя по всему, разговор этот окажется непростым.

Коридор оказался прямым и коротким буквально несколько шагов от двери из внутреннего двора до единственной двери в торце. Стены здесь темнели деревянными панелями, на которых висели старые гравюры с видами Мериды прошлого века. Мягкий свет масляных ламп в кованых бра создавал уютный полумрак, и шаги моих сапог тонули в толстой ковровой дорожке, заглушающей звуки.

Я остановился перед дверью, перевёл дыхание и аккуратно постучал — три раза, как учил когда-то отец: чётко, но не навязчиво.

— Войдите! — раздался из-за двери знакомый голос дяди Альберто.

Я потянул тяжёлую дверь на себя и шагнул внутрь.

Комната оказалась просторной, но уютной явно не официальный кабинет, а скорее место для приватных бесед и отдыха избранных членов клуба. Высокие окна выходили во внутренний сад, и сквозь шторы пробивались тонкие полоски света, рисующие на полу золотистые линии. Мебель из тёмного дерева, плетёные кресла с высокими спинками (кожаные здесь не приветствовались, в такую жару в них можно было свариться заживо), несколько столиков с инкрустацией из перламутра. На стенах висели картины с пейзажами и рисунками пирамид майя, и пара старинных зеркал в тяжёлых рамах.

В комнате находились трое.

Мой дядя, дон Альберто де Вальдеромаро, восседал в кресле с таким видом, будто это он являлся здесь хозяином, а не гостем. Светлый льняной костюм сидел на нём безупречно, серебряные запонки поблёскивали на манжетах, а в руках он держал длинную гаванскую сигару, выпуская к потолку ароматные клубы дыма. Завидев меня, он удовлетворённо кивнул, но с места не поднялся — дядя, как я понял, любил подчеркнуть своё положение даже в мелочах.

Напротив него, в глубоком плетёном кресле, расположился мужчина лет сорока пяти — сорока восьми, с тёмными, аккуратно зачёсанными назад волосами и пышными усами, которые не могли скрыть его полных, чувственных губ. Одет он был с той особенной элегантностью, которая выдаёт человека, привыкшего к деньгам с рождения: тонкое полотно, идеальный покрой, золотая булавка для галстука с небольшим, но безупречным бриллиантом. Но сильнее драгоценностей притягивали его глаза тёмно-карие, внимательные, с той спокойной уверенностью, которая бывает только у людей, привыкших повелевать. Глаза эти сейчас изучали меня с нескрываемым интересом.

Третьим оказался старик лет шестидесяти — шестидесяти пяти, но ещё крепкий, жилистый, с руками, загоревшими до цвета старой бронзы — такие руки не спрячешь под перчатками, они выдают человека, который сам объезжает свои владения, а не только сидит в конторах. Одет он был проще остальных: добротный, но без изысков костюм из хлопка, никаких украшений, только массивные серебряные часы-луковицы в нагрудном кармашке пиджака. Лицо старика, изрезанное глубокими морщинами, хранило выражение спокойной мудрости, и когда я вошёл, он лишь чуть прищурился, словно оценивая меня по каким-то одному ему известным меркам.

— А вот и мой племянник, сеньоры, — дядя Альберто широко улыбнулся и выпустил очередное облако дыма. — Весьма суровый юноша, я вам о нём рассказывал. Не успел оправиться от болезни, как попал в переделку по дороге ко мне. Решил навестить дядю, а на него напали бандиты.