Алексей Птица – На пути к власти 2 (страница 19)

— Я сейчас вернусь. Прогуляюсь перед сном.

И вышел, но не через главный вход, а через служебный, тот, что вёл во внутренний дворик и далее к конюшням. Так даже ближе.

Дверь чёрного хода дрогнула, и я отступил в тень, прижимаясь спиной к шершавой каменной стене. Присел на корточки, замер, превратившись в часть темноты. Мало ли кто выйдет, может, не тот, кого я жду.

Вышел действительно не тот. Какой- то слуга просеменил мимо, даже не взглянув в мою сторону. Дверь захлопнулась, и я уже собрался выдохнуть, как створка вновь распахнулась.

Он.

Я узнал его сразу. По той особенной хищной повадке, по тому, как держит спину, как оглядывается, оценивая пространство. В одной руке саквояж, в другой — длинный чехол с ружьём. Уходит, почуял неладное.

Револьвер, который я сжимал в руке, пришлось убрать в кобуру. Стрелять в центре города, у дорогой гостиницы — безумие. Слишком много свидетелей, слишком много шума. Но и упустить врага нельзя. Я подождал несколько ударов сердца и двинулся следом, стараясь ступать бесшумно, держась в тени стен.

Он направился к конюшне. Вот и отлично. Там и поквитаемся. Я подождал, пока он зайдёт внутрь, досчитал до шестидесяти и рванул дверь. Внутри пахло сеном, конским потом и кожей. Масляные фонари давали тусклый жёлтый свет, в котором плясали тени. Полковник стоял у стойла, уже взнуздывая своего коня. При звуке открывшейся двери он резко обернулся, и рука его метнулась к внутреннему карману.

Я увидел этот жест, понял, что сейчас он выхватит револьвер. И прыгнул.

Мы столкнулись с глухим стуком, я врезался в него всем телом, сбивая с ног. Полковник охнул, пытаясь вывернуться, но я уже зажал его шею предплечьем, перекрывая доступ воздуха. Старик оказался неожиданно сильным, видно во многих переделках побывал, и за своей физической формой следил, но я оказался сильнее.

Минута борьбы, и он обмяк. Я ослабил хватку, давая ему глотнуть воздуха, и когда он закашлялся, пытаясь прийти в себя, выхватил револьвер и со всей силы ударил рукоятью по голове.

Глухой стук, и полковник растянулся на соломе.

Минуту я стоял, тяжело дыша, глядя на распростёртое тело. Потом деловито обыскал его, забрав оружие, и принялся грузить на лошадь. Тело оказалось тяжёлым, неповоротливым, как мешок с картошкой. Провозился минут пять, но в конце концов кое- как приторочил его к седлу.

Вывел коня из конюшни, придерживая обмякшее тело, чтобы со стороны казалось, что везу пьяного товарища. Враг мотался в седле, голова свесилась на грудь, но в темноте на это никто не обращал внимания.

На полпути к нашей гостинице меня встретили Пончо с Себастьяном.

— Сеньор! — выдохнул Пончо, увидев мою ношу. — Вы его…

— Взял, — коротко ответил я. — Помогайте.

Они подхватили тело, и вместе мы дотащили его до нашей гостиницы. Останавливаться там не стали, только забрали своих лошадей, приторочили вещи и, едва передохнув, двинулись в обратный путь. Ночь укрывала нас своим тёмным крылом, и я впервые за долгое время позволил себе улыбнуться. Враг пойман, и вот теперь поговорим.

Мы отъехали от Кампече километров тридцать, когда я скомандовал свернуть с дороги. Под пологом сухого лиственного леса, где деревья тянулись к небу узловатыми ветвями, а подлесок шуршал под копытами лошадей, мы нашли укромное место. Здесь остановились. Дальше ехать не имело смысла, пришло время разговора.

В погоне за этим человеком мы все вымотались до предела: и душой, и телом. Только усталость проявлялась у каждого по- своему. Себастьян злился, отпуская ядовитые шуточки, что жалили больнее ос. Пончо клевал носом, едва держась в седле, глаза его слипались, и он уже спал на ходу, укачиваемый мерным шагом коня. А Хосе, Хосе сиял, как новенькое медное сентаво с орлом, терзающим змею.

Выданный сразу после поимки серебряный песо явно прибавил ему сил, и теперь он смотрел на пленника с таким выражением, словно тот уже превратился в груду золотых монет.

— Темно, — сказал я, оглядывая сгущающиеся сумерки. — Ждём утра. Пончо, можешь отдыхать. Хосе тоже. А ты, Себастьян, со мной.

Мы спешились. Я кивнул на пленника, которого мы до сих пор везли притороченным к седлу, словно тюк с поклажей.

— Свяжите ему ноги, а руки, наоборот, развяжите. Не люблю, когда человек совсем беспомощен. Пусть встретит мучения или смерть достойно.

Пленника стащили с лошади и бросили на землю. Он даже не охнул, только зыркнул глазами, полными лютой ненависти. Себастьян ловко стянул ему щиколотки сыромятным ремешком и отошёл в сторону.

Я присел на корточки напротив, разглядывая этого человека. Даже в тени, при свете единственного фонаря, он производил впечатление. Сухощавый, жилистый, с руками, привыкшими держать оружие, и лицом, искажённым гневом. Таких просто так не сломаешь.

— Ну что, сеньор, давайте знакомиться, — начал я спокойно. — Меня зовут Эрнесто де ла Барра. Я тот, кого вы хотели убить. А как зовут вас?

Он молчал, сверля меня взглядом.

— Только давайте без театра, — продолжил я, выдерживая паузу. — Я не хочу резать вам пальцы кусок за куском. И не хочу добираться до вашего мозга посредством шомпола от вашего же ружья. — Я кивнул на чехол с дорогим двуствольным штуцером. — Кстати, вещица отличная. Шомпол тонкий, им очень легко пробить барабанную перепонку. И тогда вы всё равно расскажете, только уже без слуха и с дырой в голове. Я предпочитаю достучаться до головы с помощью слов, а не железа. Что скажете?

Он дёрнулся, но промолчал.

— У вас есть выбор, — я понизил голос. — Осознанный выбор. Умереть легко, без мучений. Или долго истекать кровью, глядя на обрывки собственной плоти. Избавьте меня от этого зрелища. Я не жесток, я справедлив. Вы хотели убить меня, но не преуспели. Теперь я хочу узнать всё о вас и устранить угрозу в вашем лице.

Я замолчал, давая словам осесть в его сознании. Потом спросил.

— Ну, так что? Приступать? Или начнёте говорить?

— Что вы хотите знать? — прохрипел он, и в голосе его клокотала такая ненависть, что, казалось, воздух вокруг загустел.

Я поморщился. Детский сад.

— Хотелось бы без эмоций, — осадил я его. — Всё честно. Сначала вы стреляли в меня, теперь настала моя очередь. Повторяю вопрос: как вас зовут?

— Зови меня «полковник», грязный гачупин, — выплюнул он слова прямо мне в лицо.

Я усмехнулся, затем улыбнулся, едва не рассмеявшись.

— Хо! Простите великодушно, ваше благородие. Но каким образом настоящий полковник оказался в такой некрасивой роли наёмного убийцы?

— Не твоё дело, гачупин! — прошипел он. — Ты ответишь за то, что вывез меня. Ответишь жестоко.

— Очень странные угрозы, — пробормотал я себе под нос, — учитывая, что вы не доживёте до утра.

Я поднялся, отряхнул штаны и громко позвал.

— Себастьян! Себастья- а — ан! Хватит спать!

Тот подскочил, как ужаленный.

— Сделай верёвочную петлю, — велел я. — Будем душить полковника, раз он не хочет разговаривать.

Себастьян замер с открытым ртом.

— Я не сторонник жёстких мер, — пояснил я, не глядя на пленника. — На кол тебя, то бишь вас, полковник, сажать не буду. Бамбук искать, чтобы прорастить его через тебя, тоже. Хотя погода позволяет. Воды много, тепло, растения лезут к свету что есть сил. А тут такое препятствие — тёмное пятно на лице земли. Вот они и полезут. Но времени мало. — Я махнул рукой. — Ладно. Посмотрим твои бумаги, полковник. Может, они не станут врать.

Я подтянул к себе его походный саквояж и узел с вещами, изъятыми из карманов. Солнце уже пустило первые лучи, залившие лес золотистым светом, и можно было разглядывать документы, не напрягая глаза. Себастьян подошёл, почесывая затылок.

— Петлю накинуть? А зачем?

— Затем. Полковник сказал, что у него шея толстая и он перегрызёт любую верёвку. Я с ним поспорил на его жизнь. Проверим, кто прав.

Себастьян хмыкнул, но глаза его оставались серьёзными.

— Гм… серьёзно, сеньор?

— А то! Ничего серьёзнее смерти и рождения люди ещё не придумали. Второе наш пленник благополучно пережил. Теперь стоит перед порогом первого. Так что приступай. И смотри, не натри ему шею верёвкой. А то будет потом сниться мне по ночам и упрекать. А я с детства не люблю оставаться должен.

Себастьян открыл рот, собираясь отпустить очередную шутку, но наткнулся на мой равнодушно- изучающий взгляд и захлопнул свой вечный фонтан дешёвого юмора. Молча принялся искать верёвку. Я углубился в бумаги.

— Так- с… Что тут у нас? Ага, сеньор Рафаэль Мандрагон. Прекрасно! — Я перебрал документы, насвистывая сквозь зубы. — О, и деньги. Сколько заплатили за мою смерть? Ну- ка… Гм, маловато. Сто песо всего?

Я поднял бровь, глядя на пленника, тот молчал.

— Ладно, поищем ещё. А вот чек на предъявителя… Ого! Вот это я понимаю. Восемьсот песо. Солидная сумма. И ведь наверняка всего лишь задаток, верно, сеньор полковник?

Мандрагон молчал, только плевался ругательствами, да такими отборными, что я проникся уважением. Такие слова знают только те, кто служил в армии. Значит, действительно полковник. И воевал он с апачами, как раз на границе с САСШ. Наверное, там и поднабрался этих слов, гм.

Кроме чека обнаружились и другие бумаги: письма, расписки, какие- то пометки. Судя по тому скрежету зубов, что издавал полковник, бумаги эти представляли немалую ценность. Надо показать их падре Антонио. Он тот ещё товарищ, сразу усечёт, что к чему. А мне с того ещё что- нибудь перепадёт. Мало ли как в жизни повернётся. Заранее ведь не угадаешь, какой козырь и когда сыграет.