Алексей Птица – Мир колонизаторов и магии (страница 4)

— Губернатор Панамы не торопится платить за вас выкуп, сеньоры и сеньориты. И даже почтенная дуэнья Анна продолжит оставаться с вами, — кричал пират.

— Но! Адмирал Генри Морган — добрейшей души человек, и сердце его не камень. Он готов терпеть поношения от вашего губернатора и продолжает терпеливо ждать назначенный за вас выкуп. Но дела не медлят, и он торопится домой. Мы все торопимся домой, — добавил он уже от себя, — собирайтесь, у вас немного времени.

Толпа женщин и детей потрясённо молчала, переваривая то, что они услышали. Заметив, что они не шевелятся, главный из этой разряженной кодлы проорал.

— Шевелитесь, твари, последняя, кто выйдет из церкви, попадёт в качестве развлечения десятку самых любвеобильных из нас, а последний из детей — ляжет навеки возле ограды, в назидание остальным! И я не шучу. Живо, — выплёвывая изо рта слова, напополам с площадной бранью, заорал он.

Испугавшиеся женщины, кинулись кто куда, собирая разбросанные тут и там платья, узелки с жалким скарбом, одевая детей и забирая их с собой. Я тоже, впрочем, испугался, но не знаю, что на меня нашло, и я не сильно торопился выбегать из церкви, спасая свою, пока ещё толстую, шкуру, видимо, это было из-за духа противоречия.

Первые женщины уже побежали на выход, отталкивая друг друга и мешая себе же своими узелками. С трудом поднявшись и встав на жутко болевшие ноги, я стал искать ботинки, или что-нибудь похожее на них. Не знаю, может быть, чувство стыда, испытанное вчера от слов дуэньи, повлияло на меня, а может, проснувшееся чувство личного достоинства, но я долго искал себе обувь, не обращая внимания на остальных, спешащих на выход.

Так ничего и не найдя, я надел на ноги брошенные кем-то из женщин деревянные сандалии, которые были мне несколько велики. Но, зато мои обожжённые ступни чувствовали себя в них более-менее комфортно. Провозившись, к выходу я добрался в числе последних.

Рядом с выходом стояла, высоко подняв подбородок, дуэнья Анна и терпеливо ждала, когда церковь покинут последние из плачущих женщин. Судя по виду, дальнейшая судьба не страшила её, а может, она была готова принять её, или не верила, что пираты осмелятся прикоснуться к ней.

Неожиданно, в моей голове промелькнула мысль, что целители умеют останавливать своё сердце, и если свершится обещанное, то эта гордая женщина, воистину сумевшая вызывать уважение, даже у меня, не склонного уважать кого-либо, сделает это, и пиратам достанется только её труп.

Глядя на неё, я поневоле замедлил шаг. Может быть, и мне не стоит держаться за эту жизнь! Ради чего я здесь, этот мир мне чужой, а умерев на глазах у всех, да ещё и защищая других, а также веру того подростка, в чьём теле я оказался, чем не достойное завершение моей, в принципе, до этого никчёмной жизни.

Одна из последних выбегавших из церкви женщин, с лицом, залитым слезами, обернулась ко мне. Она была матерью двух дочерей, одну из которых она держала на руках, а другая, споткнувшись, упала на пороге и теперь ревела чуть позади меня.

Я поднял глаза и встретил взгляд совершенно обезумевшей матери. Отчаяние, боль, мука и безумная надежда горели в нём. Не в силах выдержать отчаяние матери, собиравшейся потерять своего ребёнка, я отступил назад и, подавшись сиюминутному порыву, подхватил на руки сопливую девчонку лет пяти, быстро протянул её матери, передав через выход, а сам остался в церкви.

Внутри остались мы одни, все давно были наружи. Сбившись в кучу, они стояли в стороне от пиратов, которые с любопытством высших над низшими смотрели на нас. Меня мягко коснулась рука старой доньи, и я вздрогнул от неожиданности, погружённый в невесёлые мысли о близкой смерти.

— Вы позволите, благородный юноша, сопроводить меня на казнь?!

Я обернулся и посмотрел в глаза старой женщины. Её смеющиеся, несмотря ни на что, светлые глаза с уважением смотрели на меня. Помимо своей воли, я гордо выпрямил спину и, согнув руку в локте, позволил этой благородной и бесстрашной даме взять себя под руку. Мы так и вышли из церкви, как будто молодожены, тринадцатилетний подросток и дама бальзаковского возраста.

Мне было всё равно, чувство самоуважения охватило меня, растворив в нем и боль от полученных ран, и горечь потери, и ожидание неминуемой смерти. Когда на тебя смотрят с уважением люди, недавно обдававшие своим презрением, а ты чувствуешь себя тем, кем всегда мечтал быть, то ты переходишь… не знаю, я не могу передать те чувства, которыми было наполнено моё сердце.

— Бац, — и сильный удар справа опрокинул меня на землю, вырвав мою руку из руки дуэньи, отчего я почти потерял сознание. В голове зашумело, а из носа обильно закапала кровь.

— Как вы смеете, ландроны, поднимать руку на благородного юношу. Он выбрал свою судьбу, и он достоин почётной смерти, вы, лживые английские собаки!

— Заткнись старуха, иначе мы привяжем твои ноги и руки к колышкам, и войдём в твои райские кущи, даже не посмотрев на твой возраст. Вы, целительницы, следите за собою и своим телом, так что, думаю, ещё порадуете всю нашу компанию.

И пираты стали громко смеяться, разевая в восторге свои пасти, со сгнившими зубами, а то и обнажая голые дёсны, с двумя-тремя опилками. Всё-таки, цинга не добавляет никому красоты.

— Вы не посмеете! Я нужна вам, как целитель.

— Ха, мы уже завершили здесь все свои дела, и ты нам больше не нужна, старая ведьма. Схватить её!

— Стойте, — дуэнья Анна внезапно подобралась, её глаза потемнели и стали похожи на глаза старой вороны, многое повидавшей на своём веку и давно склевавшей трупы тех, кто охотился за ней несколько поколений.

— Стойте, животные, я всё равно не достанусь вам, ни при каких обстоятельствах, и ты, Гнилой Билл, это прекрасно знаешь! Если вы сделаете ко мне хотя бы один только шаг, я прокляну вас и умру, отдав всю свою силу для исполнения проклятия. Вы лишитесь удачи! Несчастья и поражения будут преследовать вас везде, где бы вы ни были, а ваши души достанутся морскому дьяволу, Старому Роджеру, которого вы все так боитесь. Готовы ли вы?

Вся группа пиратов глухо заворчала, и никто не решился шагнуть в её сторону.

— Вы что, оглохли, схватить эту старую мразь, — заорал Гнилой Билл, — уничтожить её, распять на их кресте, пусть умрёт мученицей, в назидание этим католическим собакам. Мерзкие испанцы, я ненавижу их. Вперёд, распять её! Но никто так и не сдвинулся с места. А один из пиратов ответил своему предводителю.

— Не перегибай палку Билл, она права. Если она проклянёт нас, мы это сразу почувствуем, и как только мы окажемся на корабле, ты подвергнешься килеванию, и не меньше трёх раз. Ты готов?

— Трусливые псы, — проворчал Гнилой Билл, высокого роста моряк с грубым, просоленным морскими ветрами лицом и бешеными, словно на выкате, глазами, взмахнув абордажной саблей с зазубренным лезвием.

— А что будем делать с мальчишкой? Он так и не заплатил за себя выкуп, а я не бросаю своих слов на ветер. Я сказал, что убью последнего, значит убью. Или этот щенок тоже пообещает мне, что проклянёт меня. Ха, ха, ха, — рассмеялся он своей грубой шутке.

Этот смех подхватили и остальные, мне же было совсем не весело. В этой шутке юмора, пусть и чёрного, было также мало, как и в чёрной икре, собственно, самой чёрной икры.

Но я не собирался умереть, как пресловутый баран. Да, было время моей инфантильности, но оно, как-то незаметно для меня, ушло. Мне довелось послужить после института в армии год, отдав государству пресловутый гражданский долг.

Конечно, многое я там за год так и не узнал, но вот держать в руках оружие, терпеть неудобства и некоторые лишения, я научился. Мыть казарму и убирать снег с плаца, вот, собственно, и все навыки, которые от нас требовали, давно махнув рукой на неумех и жалобщиков.

Но сейчас я лихорадочно вспоминал то, чему меня пытались научить и отчего я усиленно отпихивался, думая, что это никогда мне в жизни не пригодится. Всё это время, пока пираты препирались с доньей Анной, я рассматривал, чем они были вооружены.

Собственно, ничего необычного у них не было. Почти у всех были пистолеты, напоминающие дуэльные. У некоторых были огромные ружья и рогульки, на которые их, видимо, ставили для удобства стрельбы. Все поголовно имели короткие сабли, самого разнообразного вида, а также тесаки, ножи, кинжалы, даги и прочее холодное оружие, которое висело у них на поясах.

У одного из пиратов я заметил перевязь с метательными ножами, а у Гнилого Билла на груди красовалась кожаная жилетка, с карманами под четыре пистоля, три из которых сейчас торчали в ней, а один, изукрашенный серебряной насечкой, он держал в руке.

У меня же ничего не было. Только толстый живот, пухлые щёки и неизвестно откуда взявшаяся храбрость. В карманах моей одежды, слабо напоминающей камзол, и в карманах свободных штанин, ничего не было. Я лишь чувствовал кожей небольшую тяжесть за пазухой. Сунув туда руку, я нащупал холодный кругляш серебряной монеты.

Монета была тяжёлая, я вытащил руку с ней и начал рассматривать. На аверсе был изображён неизвестный мне герб государства, а на реверсе — испанский крест и цифра восемь. Монета была, скорее, не круглой, а продолговатой формы, с неровными краями наскоро обрезанного серебра и плохо прочеканенным рельефом. В голове всплыло название монеты — восемь испанских реалов или одно песо. И даже её вес — 28 грамм, недаром папа был купцом!