Алексей Птица – Мамба в СССР. Черный курсант (страница 31)

Выводной кивнул и, достав шомпол, зашёл в камеру. Тыкая металлическим прутом в щели, он выковыривал весь мусор, что мог забиться туда за сутки.

— Чисто! — доложил выводной, выйдя из моей камеры.

— Откуда шрамы? — разводящий ткнул в меня пальцем.

— Воевал.

— Где?

— В Сомали.

— Ммм. Серьёзно тебя зацепили.

Я промолчал.

— Одевайся.

Я быстро оделся и, не оборачивая вокруг ноги портянки, сложил их сверху для быстроты и сунул ноги в сапоги.

— В камеру! Достать матрас, постелить.

Не споря (так как бесполезно), я забежал в другую камеру, где были сложены матрасы, взял один из них и вернулся обратно. Застелил матрас выданной простынёй и бросил в изголовье топчана плоскую ватную подушку. Встал и взглянул в сторону двери, оттуда на меня смотрели три пары любопытных глаз: разводящего, выводного и караульного с автоматом.

— Всё, по команде «Отбой!» можно будет ложиться спать, — буркнул разводящий, и дверь захлопнулась.

После меня вся эта шобла пошла шмонать общие камеры, действуя по уже отработанному сценарию и точно также выгнав оттуда всех арестованных. Подойдя к окошку, я наблюдал, как арестанты камеры, в которой очутился Гану, выстроились вдоль стены, раздевшись до трусов. Пока шмонали вещи сидельцев, в их камеру для досмотра нырнул выводной, и вскоре коридор огласился его радостным криком:

— Нашёл, нашёл!

Эта новость вызвала радость у одних и явное огорчение у других. К тому же, к этому времени подоспел начальник караула, ответственный за проведение отбоя.

— Что нашёл? — спросил небольшого роста старлей.

— Спичку привязали за нитку и подвесили к лампочке! Думали, что я не найду, а я нашёл, — гордо произнёс выводной.

— Молодец, — похвалил ретивого старлей. — Ищи теперь и чиркаш. Где-то они ещё сигареты прячут.

Выводной снова нырнул внутрь камеры и стал её обшаривать с особым усердием, что вскоре вознаградилось.

— Нашёл, товарищ старший лейтенант, — сунул он под нос офицеру кусок спичечного коробка, об который зажигают спички сидельцы.

— Молодец, пойдёшь в увольнение на сутки, — поощрил его старлей и сразу же обернулся к арестованным с вопросом: — Кто курил?

Все молчали, сдавать никто никого не собирался, так как потом можно и по морде получить от сокамерников.

— Значит, никто? А для чего тогда спичка и чиркаш?

Опять молчание. Зачем отвечать на заведомо провокационный и в то же время весьма риторический вопрос.

— Ну, ладно. Ищите бычки в камере, — обратился начкар теперь уже к двум выводным.

Кивнув, оба бросились выполнять приказ. Но в камере было пусто. Потратив ещё минут пять на поиски, они отступили, сообщив об этом начкару:

— Похоже, прячут где-то на улице. Или когда идут забирать бачки из столовой. Нужно ещё шишигу обыскать, на которой ездим за получением пищи. Может, они там где заныкали свои окурки?

— У кого есть жалобы или заявления? — обратился начкар к арестованным.

Старший камеры еле слышно скомандовал:

— Раз, два, три!

— Никак нет! — слитно выдохнули арестованные.

— В камеру!

Подхватив свои пожитки, арестанты метнулись в общую камеру и принялись там быстро одеваться. Получив разрешение, застелили койки, для начала помчавшись в ту камеру, где хранились постельные принадлежности. Там же лежали и топчаны в виде деревянных нар. Схватив сначала одно, а по второму разу другое, они занесли всё к себе и приготовились к отбою.

Убедившись, что всё нормально, начкар ушёл.

— Отбой! — громогласно гаркнул выводной.

— Спасибо, родной, — дружно ответили общие камеры.

Щёлкнули выключатели, выводные проверили ещё раз все камеры, и ушли. Оставшийся один часовой стал мерно прохаживаться по коридору, временами заглядывая в окошки камер. Тусклый свет одинокой лампочки Ильича мне не мешал. Я закрыл глаза и заснул.

Глава 14 С гауптвахты

С утра прозвучала очередная команда «Подъём!», и вся гауптвахта ожила. Захлопали открываемые двери, загрохотали дробным эхом сапоги надзирателей, застонали проснувшиеся арестованные. Проснулся и я. На подъеме всё происходило в обратном порядке, и первыми проверили тех, кто находился в общих камерах, и уже потом остальных, прозябающих в одиночестве.

Дверь в мою камеру распахнулась, и разводящий скомандовал, чтобы я вынес матрас. После этого арестантов повели умываться, дали завтрак. Позавтракали, а потом… Потом сидельцев общих камер поделили на две части: несколько человек под руководством выводного убирали внутреннюю территорию гауптвахты, а для остальных началась строевая подготовка. Меня же просто вывели в закрытый дворик на прогулку.

Чувствуя себя довольно вольготно, я под охраной другого выводного прогуливался в небольшом, полностью закрытом сеткой дворе и смотрел, как в соседнем загоне маршируют рядовые арестованные. Их построили в шеренгу и заставили ходить по кругу, высоко поднимая ноги.

Недовольное лицо Гану выделялось среди марширующих как чёрная головешка на снегу. Хотелось крикнуть ему приветствие, но недоброжелательный взгляд выводного сдержал страстные порывы моей души. Ну и ладно, не захотел по-хорошему, пусть познаёт азы дисциплины по-советски.

Впрочем, определённые поблажки на губе я получил исключительно благодаря сигаретам «Кэмел». Эти послабления, конечно, никто не афишировал, но они всё равно чувствовались.

Со стороны дворика было прекрасно видно, как Гану пытается тянуть носок, напуганный суровостью выводного. А тот, не стесняясь, орал во всю глотку, обещая за непослушание продление ареста. Получалось у Гану плохо, а услышав о себе парочку нелицеприятных замечаний типа:

— Держи строй, Буратино горелый! — он сбивался ещё больше.

Ну да, методы здесь суровые, миндальничать не принято! Пусть учится. Ученье — белый свет, а не ученье — негритянская тьма.

В это время внезапно засуетился выводной, ещё строже придираясь к арестантам. Тот, который выгуливал меня, тоже взглянул в сторону запасного выхода с гауптвахты и также засуетился.

— Масенко!

— Что, Масенко? — не понял я.

— Начальник гауптвахты идёт сюда, может меня посадить за нарушение обязанностей выводного, а тебе суток добавить. Он такой, эх, ну его нах… короче.

И действительно, возле шагающих по кругу арестованных неожиданно нарисовался высокого роста офицер в звании капитана с грубым, словно вырубленным топором лицом.

— Это что за богадельня тут шагает, а, товарищ выводной?

— Арестованные, товарищ капитан, — дрожащий голосом проговорил тот.

— Плохо они у вас шагают, товарищ ефрейтор, хотите с ними вместе пошагать?

— Никак нет, товарищ капитан.

— Тогда командуйте лучше, — угрожающе проговорил Масенко, горой нависнув над выводным.

Тот судорожно сглотнул и, как только начальник гауптвахты отошёл, принялся муштровать арестованных с удвоенным рвением. Однако Масенко на этом не успокоился: выделив взглядом одного из марширующих, он выдернул его из строя.

— Это почему это у вас, товарищ рядовой, подворотничок грязный?

— Я вчера вечером его подшил, — промямлил тот.

— И что, вы разве спали в одежде?

— Нет, у меня просто шея грязная.

— Так вас разве в баню не возили?

— Нет, меня вчера посадили, ещё не успели.

— То есть вы не готовились к гауптвахте, думая, что здесь курорт? А здесь не курорт! — заорал Масенко. — Сколько суток вам объявили?