Алексей Птица – Керенский. В шаге от краха. (страница 28)
— Постой, прохожий, не видим твоей рожи. Если хочешь жить, то пора заплатить! Доставай кошелёк дорогой и можешь идти своей дорогой, — в рифму и с издевательским подпевом протянул уголовник.
В первое мгновение Керенский застыл в ступоре. Он ожидал нападения, готовился к нему, но когда оно всё-таки произошло, то оказалось совсем не таким, каким он его представлял.
— Ты что, глухой? Или язык проглотил? — спросил тот, что был в шинели.
— Нет, он испугался, — пояснил подельнику уголовник. — Страшно тебе, барчик, да?
Эта фраза вывела Керенского из оцепенения, и он пошевелил рукой с зажатым в ней пистолетом.
Длинный рукав пальто, прикрывающий браунинг, от этого движения задрался вверх, обнажив ствол пистолета. Сейчас Алекс вспомнил о нём и поднял руку. Рукав соскользнул ещё выше к плечу, полностью показав оружие.
— О, а барчик-то вооружён, оказывается, братан!
— А пользоваться он им умеет? — спросил тот, кто был со штыком.
— А вот это мы сейчас и проверим, — ухмыльнулся уголовник и, не говоря ни слова, резко взмахнул тесаком, целясь в грудь Керенскому. Тесак, описав небольшой полукруг, врезался в плотную шерсть отличного пальто. Треск ткани и чувствительный удар заставили Керенского отшатнуться назад и прижаться к стене.
На счастье, нож оказался недостаточно острым и смог лишь разорвать плотную шерстяную ткань пальто, застряв в ткани английского френча, продырявив его своим кончиком.
Замечая, как тесак быстро поднимается для нанесения следующего удара, Керенский опомнился. Время как будто замедлило свой неумолимый бег и перед тем, как снять с предохранителя пистолет, о котором он только вспомнил, Керенский окинул взглядом обоих грабителей. Лица их были практически не видны, и лишь светлели в полумраке арки белым неясным пятном.
Бандит, одетый в шинель, расслабленно смотрел на Керенского, дрожащего в страхе за свою, может быть и никчёмную, жизнь. В успехе дела своего подельника бандит ни капельки не сомневался, как не сомневался в этом и второй грабитель, уже нацелившийся в горло Керенскому тупым тесаком.
Браунинг Керенским был снят с ручного предохранителя заранее. Оставалось только сильнее сжать рукоятку, чтобы снять пистолет с автоматического предохранителя и нажать на спуск, производя выстрел. Сжав изо всех сил рукоять и зажмурив при этом глаза от страха, Керенский надавил на спусковой крючок.
Грохот выстрела разорвал гулкую тишину полуночной проходной арки. Проводя пистолетом перед собой, Керенский продолжал неистово нажимать на спусковой крючок, пока все семь патронов магазина не были израсходованы. И только тогда он открыл глаза, совершенно оглохнув от эха выстрелов.
У его ног корчился в смертельных муках грабитель с тесаком. Сам нож валялся неподалёку, темнея на булыжной мостовой. Второй грабитель, тот, что был вооружен штыком, в это время делал мелкие шаги назад, стремясь уйти с линии огня. Но так как пули шли веером, отрикошечивая от поверхностей, то он застыл на месте, не рискуя двигаться.
Увидев, что магазин браунинга опустел, бандит не стал больше предпринимать попыток напасть, а развернулся и бросился к выходу. В состоянии полнейшего шока от сделанного, Керенский посмотрел ему вслед.
«Уйдёт же, гад! А вдруг он узнал и расскажет?!»
Уже позже Керенский сам себе признавался, что ничего страшного в этом бы и не было. Ну, узнал бы, и что? Побежал бы рассказывать? А кто бы ему поверил? А если и поверил, то всем было наплевать на смерть обитателя петербургского дна.
Но в тот момент ход мыслей Керенского был совершенно другим. «Уйдёт, расскажет, меня убьют». Страх и желание выжить любой ценой захватили его. Времени, чтобы зарядить браунинг, не было. Зато в другом кармане пальто лежал наган с шестью патронами в барабане.
Руки тряслись, а время стремительно утекало. Грабителю оставалось буквально три шага до выхода из арки и ещё два, чтобы окончательно скрыться за ней. Керенский, так и не сумев выпутать из кармана наган, взвёл большим пальцем его курок и, подняв полу пальто, выстрелил из оружия сквозь карман.
Пуля чиркнула по мостовой, но в грабителя не попала, а тот уже развернулся, чтобы скрыться за углом, когда Керенский выстрелил во второй раз. Этот выстрел оказался намного удачнее, и вторая пуля пронзила икру убегающего бандита.
Издав невнятный крик, человек в солдатской шинели рухнул на землю. Страх подстегнул Керенского и, рванув револьвер из кармана, он бросился к упавшему грабителю. Треснула шерстяная ткань, разорванная в клочья, и револьвер оказался в руке Керенского.
Выставив его перед собой, Алекс стал лихорадочно нажимать на спуск, целясь в лежащую и пытающуюся уползти фигуру. Сухо щёлкал курок, боёк ударял по капсюлю патрона, грохот выстрела извещал о том, что пуля покинула ствол револьвера. А лежащий на земле грабитель содрогался от попадания в тело безжалостных пуль.
Лязгнул пустой барабан, грохот выстрелов прекратился, и наступила оглушающая тишина. Под неподвижно лежащим телом человека медленно растекалась тёмная лужа крови. Он не шевелился.
— Ааа! — закричал Керенский и бросился бежать, не разбирая дороги, и не выпуская из обеих рук пистолетов. Куда бежал, он и сам не знал. Успокоился он только тогда, когда пробежал пару кварталов. Оглянувшись, он даже не понял, где находится. Вокруг никого не было.
Одна неясная тень, заметив его, подалась было навстречу, но, увидев растрёпанный вид, разорванное в клочья пальто и оружие, крепко зажатое в обеих руках, шарахнулась обратно и, заскочив в ближайшую подворотню, исчезла из вида.
С трудом сориентировавшись, где находится, Керенский обходной дорогой добрался до ждущего его автомобиля. На все расспросы адъютанта и шофёра он только отмахивался, говоря.
— Темно было, поскользнулся, упал. Тут кто-то крикнул, я рванул пистолет, вот разорвал карман.
— А кто вам пальто разрезал?
— Да не знаю, бандиты совсем распоясались. Милиция-то не работает! — не понимая, что говорит бред, вещал Керенский. Он совсем не обращал внимания на то, как в удивлении от его слов вытягиваются лица подчинённых.
— На вас напали бандиты? — протянул шофёр.
— Нет, не знаю, я не видел, там было темно. Не помню, не знаю. Ну и что? Какие-то непонятные люди попались мне навстречу. Я к ним с речью, а они напали на меня, хотели избить, но я смог вырваться. Не всем нравится революция. Не знаю, кто это был. Бандиты или анархисты, а может, меня уже кто-нибудь и выслеживает. Надо дать знать об этом Савинкову.
Я даже стрелял потом, но, кажется, ни в кого не попал. Да и стрелял я в воздух, а потому никак и не мог попасть. Нет, ни в кого не попал! — бормотал Керенский вслух жалкие оправдания для своей совести.
Он нёс откровенную чепуху, даже не осознавая этого. Его руки тряслись мелкой дрожью. Уже ни шофёр, ни адъютант не удивлялись, сочтя его реакцию неожиданным испугом из-за немотивированного нападения неизвестных.
А Алекс всё никак не мог успокоиться.
Всё случилось настолько быстро и неожиданно, что он вновь и вновь прокручивал в голове картины произошедшего. Лиц убитых он не видел, лишь только неясные белые пятна и неподвижные фигуры проплывали перед его глазами.
Да, дело было сделано, и грех на душу он уже принял. «Зачем он достал пистолет? Можно же было просто отдать деньги и идти спокойно дальше. Нет, он же решил, что так нельзя, и убил. С другой стороны, раз он повёл себя так, то мог быть убитым и сам. В конце концов, не он же первым напал?» Успокоение было слабым, но другого и не было.
Раздираемый этими противоречивыми чувствами, Алекс доехал до министерства. Войдя в свой кабинет, он первым делом зашвырнул оба разряженных пистолета в угол, открыл личный сейф и достал с его нижней полки полную бутылку французского коньяка. Вскрыв бутылку быстрым движением, Алекс торопливо приложился к горлышку, судорожно сглатывая крепкую ароматную жидкость.
Довольно быстро бутылка почти опустела, и на Керенского навалилось долгожданное алкогольное забытье. Он так и заснул, сидя на диване и сбросив с себя только разрезанное пальто и грязные окровавленные ботинки.
Глава 14. Газетчик
"Средства массовой информации не менее опасны, чем средства массового уничтожения."
"Выгоднее вложить один доллар в прессу, чем десять долларов в оружие: оружие вряд ли заговорит вообще, а пресса с утра до вечера не закрывает рта."
Четырнадцатое апреля для Алекса оказалось самым мучительным из всех дней, прожитых им в этом мире. С утра совесть уже не мучила, как и голова, после вчерашнего алкогольного опьянения. Но на душе было очень тяжело и плохо. Встав с дивана, Керенский поплёлся искать оружие.
Отыскав оба пистолета, он разобрал их и, достав маслёнку с оружейным маслом из коробки от браунинга, стал тщательнейшим образом смазывать детали. На душе было совершенно пусто и холодно, словно в космическом пространстве.
За этим, весьма необычным для министра занятием его и застал Вова Сомов.
— Александр Фёдорович?
Керенский очнулся от невеселых мыслей и нехотя поднял голову.
— А! Это ты, Вова. С сегодняшнего дня ты коллежский секретарь.
— А! О! Спасибо!
— Ты зачем пришёл? — переждав проявления восторга секретаря, равнодушным тоном спросил его Керенский.
— Да, вот, тут я… документы принёс.