Алексей Птица – Керенский. В шаге от краха. (страница 22)

— Да, я слушаю вас, господин министр, — слегка удивлённо проговорил Климович.

— У меня к вам вопрос индивидуального характера, — еле выговорил Керенский полузабытое слово.

— Слушаю вас внимательно!

— Вы знаете некоего Манасевича — Мануйлова?

— Маленький, пухлый, наглый и готовый пролезть куда угодно?

— Да, именно так.

— Гоните его в шею. А лучше посадите. Впрочем, это бесполезно, уже завтра абсолютно неведомым образом он окажется на свободе. Чтобы вы с ним не делали, он обязательно вывернется. Он работал на нас и одновременно против нас. Ему, конечно, далеко до Евно Азефа и он ненавидит большевиков, но при всём при этом, он патологический врун и предатель. За деньги и за искусство предаст не только других, но и себя. Любит крепкую власть, работает на неё, но в любой момент может начать работать и против. Стать двойным и тройным агентом для него не проблема.

— Ясно, это всё?

— Нет, это только часть информации, но и этого более достаточно, чтобы понять, что он за человек. Вы министр, вам и решать.

— Спасибо, Евгений Константинович, я вас услышал. Всего хорошего.

Изогнутый рожок трубки зацепился за предназначенный ей крючок, а Керенский снова отправился в зал допивать свой херес. Ему было над чем поразмыслить. Манасевич-Мануйлов сидел на прежнем месте, а возле него стояла дама в тонком платье, плотно облегающем фигуру.

Херес был почти допит.

— А мы вас с Элеонорой уже основательно заждались, — расплылся в сладкой улыбке Иван Фёдорович.

— Прекрасно. Элеонора, прошу присаживаться. А с вами мы можем встретиться завтра, господин Манасевич-Мануйлов. Скажем, в час пополудни в «Крестах». Жду вас там с нетерпением. Элеонора… — и взяв за руку женщину, но, не целуя её, Керенский усадил даму на стул, на котором до этого мгновения сидел Манасевич.

— Что же, не буду вам мешать общаться. Возможно, мы сможем с вами встретиться и в другом месте, — нисколько не подав вида, что он огорчён или расстроен, или просто удивлён, проговорил бывший зарубежный агент охранного отделения жандармского корпуса.

— Вина?

— Ну, я не знаю… — начала жеманиться светская дама.

— Что там знать, наливаете да пьёте! — несколько грубо сказал Керенский.

Взяв бутылку хереса, Керенский, ни секунды не раздумывая, налил пьянящей жидкости даме в чистый бокал.

— Ммм, — поджав тонкие напомаженные губки, промычала красотка, трогая рукой волосы.

— Ммм, — повторил за ней насмешливо Керенский. — Не ммм, а херес.

— Я не пью крепкое вино. Лучше пейте его вы.

— Мне, пожалуй, уже хватит пить. Завтра дела, протоколы, реееволюция. Мне надо быть в форме. Ну, да ладно. Не хотите хер. еса, пожалуйте вина. И приготовленная с собой бутылка вина, рекомендованного хитрым евреем, тут же была откупорена официантом и разлита в свежий бокал, поставленный возле дамы.

Элеонора пригубила вино, демонстрируя обнажённые плечи.

«Так себе дамочка, можно было и получше мамзель подогнать, — решил про себя Керенский. — Не уважают тут министра юстиции. Дешёвок подсылают, а зря!» И он принялся доедать превосходно приготовленный ужин.

Элеонора попыталась завязать разговор. Но о чём с ней было разговаривать? Пара слов о революции, ахи и вздохи, шевеление голых грудей под платьем и всё на этом. Керенскому захотелось спать.

Снова подозванный официант получил заказ на еду с собой и ещё на одну бутылку хереса, после чего скрылся готовить заказанное и вызывать из Мариинского дворца машину с охраной.

Элеонора засуетилась, торопливо допивая дармовое вино и заедая разнообразной закуской. Керенский пьяно ей улыбался: «Дура, пей, ешь, да и иди к своему «окурку», постель ему греть. Провалила задание, не умеешь работать головой…»

Алексу же предстояло провести ещё один поздний вечер в гордом одиночестве, наедине с вкусной едой и другом-хересом.

«Эх, хорошо, наверное, сейчас в Испании, а здесь плохо. Но херес поможет, херес спасёт, херес в новую жизнь поведёт».

Забрав заказанную еду и бутылку, он помахал рукой растерянной даме на виду у всех посетителей ресторана и, крикнув пьяным голосом: «Но пасаран», убыл к себе в министерство на приехавшем «моторе». (Что интересно, тогда автомобили тоже называли «мотор», так написано у Набокова).

Остаток вечера прошёл в тёплой душевной компании молчаливого хереса и жареной дурочки, тьфу, жареной курочки. Неплохая, кстати, получилась компания и неплохой вечер, особенно по сравнению с предыдущими.

Глава 11. Разговор между собою

"Революции происходят не тогда, когда народу тяжело. Тогда он молится. А когда он переходит "в облегчение"… В "облегчении" он преобразуется из человека в свинью, и тогда "бьет посуду", "гадит хлев", "зажигает дом". В.В. Розанов

Двенадцатое апреля вступило в свои права, неумолимо отсчитывая время, оставшееся до разрушения Российской империи. Время никуда не торопилось, ибо оно вечно. Люди лишь жалкие её спутники.

Генерал-майор жандармерии Евгений Климович сидел напротив своего друга и собрата по несчастиям. Как мог догадаться каждый, это был бывший глава Департамента полиции Российской империи Валентин Брюн де Сент-Ипполит. Разговор проходил на съемной квартире в доходном доме. Оба генерала сидели напротив друг друга и тихо беседовали, обсуждая насущные дела и предпринимаемые действия

— Вчера звонил наш «спаситель». Был пьян, но не вусмерть, — сообщил Климович.

— И что? — с живостью переспросил его бывший глава полиции.

— Хм. Наш общий знакомец Мангасевич-Мануйлов предлагал ему свои услуги.

— Каков наглец! Хотя, это неудивительно.

— Да, наш пострел везде поспел, иного я от него и не ожидал. Я отсоветовал Керенскому с ним связываться.

— А почему? Пусть он бы с ним намучился. Недолго, правда.

— Валентин! Ты это сейчас сказал с холодным рассудком или сгоряча?

— Ммм, пожалуй, ты прав. Я сказал не подумав. Но ты ведь понимаешь, что работать на революционера мне претит. Я ему просто не верю.

— Ты так говоришь, как будто я сам с радостью бросился к нему на службу.

— Но он разговаривал с тобой, а не со мной.

— Да, и я взял на себя ответственность, в том числе, и за тебя. Сколько нам ещё пришлось бы гнить в тюрьме? И почему ты так уверен, что вышел бы оттуда живым? Ты?… Глава Департамента полиции. Сколько твоих подчинённых сейчас закопано в канавах, как бездомных собак? Сколько кормят собою рыб? Ты этого, надеюсь, не забыл! А как их расстреливали прямо на набережной? А давили и рвали автомобилями? Ты не забыл ещё ту звериную ненависть толпы, опьянённой безнаказанностью?

— Не забыл! — угрюмо бросил в ответ Брюн. — Я буду помнить об этом всю жизнь. Люди были в наркотическом и алкогольном опьянении.

— Да, ты ещё их оправдай! Помни! И ради своих товарищей, и ради императора мы с тобой здесь. Мы в ответе за семьи погибших. Ка ты им собираешься помогать? На какие деньги? Ты не понимаешь, что и сам чудом остался в живых. А каково твоей жене и детям?

— Я всё понял, перестань, пожалуйста. Ты всё ещё надеешься спасти императора?

— Нет, — с тяжёлым вздохом произнес Климович. — Не надеюсь. Ты же понимаешь, что у нас просто нет на это сил? Нас никто в этом не поддержит. Россия сменила вектор развития и у нас нет того стрелочника, который переведёт наш поезд обратно. Вернуться на ту ветку, по которой мы до этого времени ехали, уже не возможно. Наш поезд ушёл безвозвратно, ты это понимаешь?

— Понимаю. Тогда зачем нам работать на Керенского? Ведь он тоже не собирается спасать императора. А его слова о России это, всего лишь, слова. Все они любители говорить и бросаться красивыми фразами ни о чём. Все эти лозунги: о свободе, о равенстве, о братстве — они не стоят и выеденного яйца. Всё это, всего лишь, лозунги. Они просто не способны ничего создавать. Они способны лишь разрушать. Разрушать, не строить. Для того, чтобы строить, нужен ум государственного масштаба, а они трепачи и политиканы.

— Все эти Гучковы, Милюковы, Родзянко, Шульгины. Они хотят лишь одного — власти! Им не нужна Россия, как таковая, им мешает император. Они скинули его, чтобы дорваться до власти. Им не нужна аристократия, они использовали лояльность великих князей лишь для того, чтобы убрать Николая II. А убрав его, сразу же избавились и от самодержавия, как такового.

— Ты прав, Валентин. Все они предатели. Но и мы с тобой недалеко от них ушли. Сколько подковёрной возни мы с тобой видели. Сколько идиотских провокаций и заигрываний с революционерами мы организовывали? Надо было жёстко пресекать всю их агитацию.

— Заигрывания…Мы с тобой, Женя, этим не занимались, но ты прав. Мы и не препятствовали в этом другим. Империя начала катиться в тартарары уже давно. Один эсеровский террор чего стоит. А помнишь, как Столыпин просил Милюкова осудить левый террор? Он ведь лидер кадетов, а не эсэров. И что тот ему ответил? «Нет никакой возможности это сделать!» Кровопийцы! Ему и всем остальным плевать на пролитую кровь и человеческие жизни. Стыдливые Иуды. Сколько чиновников было убито, и за что? Да и другие не лучше.

Тот же Марков называл Милюкова мерзавцем, а потом заключил с ним соглашение. Пуришкевич пожал руку. Шульгин, предводитель националистической партии, помог скинуть царя. Это ли не фарс? Горлопаны. А ведь Пуришкевич создавал «Книгу скорби», внеся туда всех, кого убили террористы. И переметнулся, в конце концов, к ним же. Участвовал в убийстве Распутина. А зачем?