Алексей Птица – Демократия по чёрному (страница 23)

Прострелянный насквозь, череп мусульманского вождя Мбого, был мумифицирован в масле и отварах и закопчён под испепеляющим солнцем, после чего вывешен на очередной пике, где обозревал мир третьим глазом, в середине лба. Четвёртый враг обрёл покой возле моего копья.

Сотник Наобум, верховный вождь Уука, наглый шаман, и вот теперь Мбого. Компания жаждала пятого компаньона, и теперь только от Каггвы зависело, будет ли он пятым.

Без сомнения, пика с головой Мбого давно была замечена всем противостоящим мне войском, а информация об этом доложена первому советнику, неизвестно кого.

Вот плохо я короновался, без затей и огонька. Надо было обвешать все деревья трупами, отрубая неразумные головы. И вуаля, вы король, а все, кто против, безмолвствуют.

Но добрый я… негр. Я же русский, хоть и негр. Никто меня не любит, пулями бандитскими голубят. Кинжалы норовят воткнуть, яду в кофе плеснуть. Кстати о кофе, и где он? Пока не пробовал, арабы прячут, и пьют сами втихаря. А не арабские ли там друзья, в бурнусах меж шеренг снуют, винтовки неграм раздают?

Войско выстроилось по привычному алгоритму, охватывая нас с флангов, и зажимая в небольшой долине между холмов, на которых засели, вооружённые винтовками, воины катикиро Каггвы. Словно океанская волна, колыхалась перед нами масса вражеских воинов. Поблескивали над их головами лезвия копий, блестели металлом обнажённые сабли и древние мечи.

Вершины холмов окутались белым дымом, после залпа из винтовок. Один из моих штандартов, с изображением красной задницы павиана с торчащим хвостом, пошатнулся. Но штандарт был тут же перехвачен другим, из рук раненого воина.

В ответ, мои стрелки стали палить залпами по холмам, вступая в перестрелку с врагами. Многотысячное войско дрогнуло, и ринулось в атаку, всё больше и больше ускоряя шаги, пока, наконец, не побежало, вводя себя в боевой транс агрессивными выкриками.

Эхо диких криков повисло между холмами. Мамба, Мааамба — орали в ответ мои воины, стреляя и порывистыми движениями передёргивая затворы винтовок, посылая один патрон за другим.

Я взялся за ручки пулемёта, и, содрогаясь от ярости, открыл из него огонь, надавив на гашетки. Пулемёт, словно уловив мою ненависть, затрясся в порыве злости, выплёвывая из себя пули. Второй номер пулемётного расчёта не успевал распаковывать коробки и вставлять в патроноприёмник следующую ленту, другой воин, без устали, подливал кипящую воду в кожух охлаждения.

Я не замечал ничего и никого вокруг, мстительно нажимая на гашетки, и убивая бежавших мне навстречу противников. Боевое безумие длилось недолго. Сначала дрогнули убиваемые шеренги мчавшихся навстречу смерти воинов, а потом, раскалённый ствол пулемёта, из-за жары и стрельбы не успевая охлаждаться, стал попросту плеваться пулями, из расширившегося ствола.

Эффективность стрельбы упала, и я прекратил стрелять, опустошённо наблюдая за улепетывавшими вовсю угандийцами, и трупами убитых и раненых, лежавших в нелепых позах там, где застал их смерть. Раненые кричали и молились всем богам, проклиная меня и своих вождей, пославших их на смерть.

Я отдал приказ атаковать. Пристегнув штыки, мои сотни бросились в штыковую атаку, оглушительно крича «Мамба», чем окончательно сломили сопротивление врагов. Врубившись в их отступающие ряды, они перекололи небольшие кучки ещё сопротивлявшихся, и стали массово брать в плен противников. Сражение завершилось.

Я приказал оказать всем раненым помощь и собрать убитых и оружие, а также, найти и привести ко мне Каггву. Его нашли только на следующий день, уже в столице Буганды Эктеббе.

Заняв столицу, я послал пленных воинов к вождю королевства Буниоро Кабареги, с требованием явиться ко мне, и дать присягу в верности, в противном случае я обещал стереть с лица Африки все его города, и уничтожить само королевство, а всех его людей превратить в рабов.

Угроза не была пустой. О моей дикости и жестокости уже ходили легенды, а посаженный на цепь катикиро был тому молчаливым свидетелем. Чтобы он много не болтал, я приказал ему зашить рот почти полностью, оставив только отверстие для приёма жидкой пищи.

Зашил бы и полностью, и посадил бы на внутривенное питание, но, увы, у меня не было такой возможности. Приходилось довольствоваться малым. Все найденные мною миссионеры были схвачены и высланы в Момбасу, сопровождаемые самыми преданными им людьми, в качестве сопровождающих.

Остальные поданные были поставлены перед фактом, либо переход в коптскую веру, либо выселение без имущества, а для особо тупых и непонятливых, рабство.

Бывшие придворные были все проверены на лояльность. К сожалению, никто из них проверку не прошёл. Проверка была проста. Первое требование, это переход в коптскую веру. Один из трёх молодых коптских священников, шедших с моим войском, отец Марк, в готовности стоял возле моего простого походного кресла, сделанного из папируса.

В его руках были все необходимые атрибуты для крещения. Те, кто рискнул, допускались до второго этапа, и расставались со всем своим имуществом в мою пользу, и без сожаления.

Третий этап наступал, когда они должны были изъявить желание отправиться вместе со своей семьёй туда, куда я их изволил бы послать. Ну, не туда, конечно, не на х… А скажем, в город Битум, или Банги, или ещё куда. Я готов был обеспечить их даже большим, чем они имели здесь, но они-то об этом не знали. Шла игра втёмную, и никто её, к сожалению, не прошёл. Слабаки!

Сейчас они все пополнили касту «молчаливых», дополнив жестокий пейзаж катикиро и составив ему свиту. Так они и просидели, истощённые, целую неделю, пока не явился Кабарего, и не сдался мне, после чего дал клятву не воевать против меня, в знак чего привёл своих воинов в моё войско.

К этому моменту созрели почти все придворные, и приняли коптскую веру, принял её и Каггва, после того, как я ему заново прорезал рот. Испытания родственниками не выдержал никто! Особо упорные в своей вере не смогли видеть, как вешают их детей и матерей.

Я не хотел быть жестоким, но вынужден быть таким. Я хорошо знал историю, и человеческую сущность, и не давал волю своей жалости, наступив на неё тяжёлой ногой, без малейшей гримасы глядя, как вешают родственников придворных бывшего кабаки и катикиро.

Нескольких пришлось действительно повесить, и теперь их трупы покачивались на деревьях, в назидание остальным. Это были старики, молодёжь я оставлял напоследок.

Более не сомневаясь в моих намерениях, они сдавались, один за другим, кроме одного. С выпученными глазами, в приступе религиозного мракобесия, он плевался словами в меня, проклиная и насылая гнев богов на мою голову. Но я и так уже был проклят, и не один раз, и его угрозы меня не испугали.

И оба его родителя своими голыми пятками касались его головы, раскачиваемые его воплями и стенаниями, а в очереди стояли его сёстры, жена и дети. Мне жалко было его детей, но мне нужна была преданность, хоть и основанная на страхе, а не его ненависть.

Поняв, что ничего не добьюсь, я взял копьё и, размахнувшись, ударил его в грудь, пришпилив к дереву. Он не оказался святым, и из его тела не брызнула живительная вода и излечивающая от болезней кровь. Он просто умер, с пеной у рта пытаясь доказать мне свою исключительность.

Его тело было отдано гиенам, и я лично проследил, чтобы оно было разорвано на кусочки и съедено. Пусть его возможные последователи считают гиен, сожравших «пророка», святыми! Это богохульство будет на их совести, а не на моей. А мне надо скреплять будущую империю кровью, и пусть её будет как можно меньше, а жизнь выживших, как можно лучше, и это было в моих силах сейчас, как никогда!

Отец Марк крестил всех скопом, тратя на это день и ночь, он даже крестил когда спал. То же делали и остальные двое священников, а я повторно надел на себя корону Буганды. Корону королевств Буниоро и Торо принёс Кабарега мне добровольно, представители королевства Анколе даже не пытались сопротивляться, потеряв ещё в первой моей узурпации своего вождя.

Оставался Мванги, осевший у немцев. Ему я предложил явиться добровольно и сдаться в плен. Но он не явился, и я послал за ним Жало, чтобы он вежливо пригласил его на посиделки, вина там пальмового попить, пива из мериссы, спирта моего, настоянного на королевском скорпионе, полезная, я вам скажу, штука.

Жало хмыкнул, и, собрав свою диверсионную сотню, «упылил», вернее, уплыл на другую сторону озера, которая принадлежала немцам. Через неделю он вернулся и доставил ко мне захваченного, избитого, но живого вождя.

Мванги, наслушавшись ужасов про меня, и лицезрев всё это воочию, не стал упираться и перешёл, сначала, в коптскую веру, чем несказанно обрадовал меня, а потом, подписал все бумаги, состряпанные на русском Емельяном Муравьём, и также продублированные ещё на французском и английском, местными грамотеями, которых научили соответствующие миссионеры.

После всего этого, Мванги и Кабарега совместно возложили на меня корону, сделанную из слоновой кости, остатков вернувшегося ко мне золота, чёрных алмазов, и множества всяких прочих камней, найденных здесь. Корона была задрапирована корой, лыком, листьями местных деревьев, символизируя не богатство, а принадлежность к Африке и природе.