Алексей Птица – Африканский гамбит (страница 23)

Поэтому, он только кивал, слушая своего вождя и пресекал все разговоры недовольных. Хотя, особо недовольных, никогда и не было. Все знали: Мамба готов к бою всегда, и если у кого-то были какие-то претензии, то он всегда их мог предъявить вождю. Предъявить, и оставить свою душу на кончике копья.

Желающих, обычно, не было, а кто пожелал, сейчас выли в бессилии, кружа вокруг лагеря. Зузу рассказывал, что когда он стоял часовым у хижины вождя, то слышал, как ругались мёртвые головы сотника и верховного вождя, и он так обоср… испугался, что боялся заступать туда ночью. А Мамба проснулся среди ночи, и, как клялся всеми богами Зузу, в самый разгар перепалки мёртвых душ, вышел из хижины, и, не обращая ни на что внимания, отошёл делать свои естественные надобности.

Сделав своё дело, он, перед тем, как зайти обратно в хижину, пнул шест с мёртвой головой верховного вождя Уука, со словами: «Хорош ругаться, горячие африканские парни», и, зевнув, пошёл в хижину, досыпать. После того, как перед хижиной появилась тройка мёртвых голов убитых Мамбой унганов, ночью, вообще, стало невозможно дежурить. И никто и не дежурил, чтобы не слышать этот беззвучный шёпот, ругающихся между собой голов.

Все прятались поблизости, и подбегали, когда Мамба просыпался, и собирался выходить из хижины. Делал он это всегда громко, то зевая, то другими способами своего организма давая понять, что проснулся. Утро, конечно, всегда заставало воинов на посту, так что Мамба так ничего и не подозревал. Да и чего ему бояться. Мёртвые головы надежно охраняли его сон, боясь, что он поработит окончательно их души, и не даст вернуться в чертоги предков.

Даже змеи поворачивали с пути, если, по глупости, заползали в его хижину. Эти истории воины передавали из уст в уста. Но, самые страшные истории рассказывала пятёрка воинов, которые побывали вместе с команданте в храме мёртвого бога. Многие не могли спокойно спать, наслушавшись их историй, бывших, одна страшнее другой. Ведь Мамба вступил в бой с мёртвым богом, имя которого никто не знал.

Один только пигмей Жало молчал, но его молчание было красноречивее слов, а то, как он смотрел на команданте, лишний раз показывало, как он боялся вождя, хоть и предан был ему всей душой. Надо было взять его с собой, но команданте не отпустил, оставив при себе, зачем-то.

Выкинув эти мысли из головы, он с досады наорал на бестолковых воинов, залезших в болото, вместо того, чтобы пойти по протоптанной тропе. Прошло две недели, и они, доплыв до нужного места на собранных из папируса лодках, потопали пешком в сторону города Банги.

Все три сотни, отъявленных головорезов, шли, как единый организм, невидимые в высокой траве. Подойдя к обработанным полям, они выслали вперёд разведчиков. Разведчики, уйдя перед рассветом, залегли вокруг города, высматривая французов, и их негритянских прислужников. Так они пролежали весь день, ни выдав себя, ни движением, ни словом, а ночью вернулись обратно.

Разведав местность, и французскую факторию, созданную в качестве опорного пункта, Момо принял решение перебраться ближе к городу, спрятавшись в прибрежной растительности реки Убанги, недалеко от города. Весь день они спали, несмотря на дикие крики, дерущихся из-за пойманной рыбы, хищных птиц, громкое плескание бегемотов, и визга антилопы, пойманной и пожираемой заживо крокодилом.

Ночь застала их на подходе к городу, в который они вошли неслышно, тихо ступая своими ороговевшими пятками по влажной земле. Фактория находилась в самом центре города, наскоро окружённая колючей невысокой изгородью. Во дворе стояли несколько туземных воинов, да французский унтер-офицер, который, шевеля длинными и роскошными усами, ругался на французском, матеря бестолкового раба-носильщика, рассыпавшего груз, и теперь испуганно сидевшего, закрыв обеими руками свою, почти лысую, голову.

Разозлившись, капрал Жан-Жак Ризо, схватил здоровую палку, и от души ударил ею неуклюжего носильщика. Удар пришелся по плечу, вызвав у того болезненный вскрик и бурные слёзы. Из одной из хижин вышел лейтенант, бывший начальником всего здешнего отряда, состоявшего из пятидесяти солдат, набранных из аборигенов разных племён, и ста носильщиков, набранных отовсюду, и работавших за еду и связку бус.

— Хватит орать, Жан, ты мешаешь мне работать. Меньше слов, Жан, больше дела, и он сильно пнул носильщика, опрокинув того в пыль. Отчего, вдвойне пострадавший негр, уткнулся своим широким и плоским носом в грязь.

Повернувшись, лейтенант зашёл обратно, ушёл и Жан. Во дворе остались лишь двое часовых, остальные попрятались по хижинам, и под открытые навесы, укладываясь спать, и торопливо доедая поздний ужин, уж какой кому достался. Через час взошла луна, и всё окончательно успокоилось. Лишь двое часовых, с опаской косясь на чёрный вход хижины, закрытый красивой циновкой, ходили взад-вперёд по двору, таская на плече французские однозарядки, системы Гра.

Тихо переговариваясь между собой, они совсем перестали обращать внимание на происходящее вокруг них, прислушиваясь лишь к громким звукам, и не обращая внимания на всё остальное. А зря! Вокруг изгороди уже давно сидели, и лежали многие воины. Здесь была первая сотня, а две захватывали остальной город. Одна — ближе к реке, а другая искала визиря Массу. Момо наблюдал за часовыми. Выждав, он дал сигнал, тихо хрюкнув, словно бородавочник.

С дерева, стоявшего неподалёку, сорвалась сначала одна, а потом и другая стрела. Обе впились в горло часовых, до последнего не подозревавших о нападении. Захрипев, они свалились на землю, силясь в предсмертных муках вытащить стрелы из горла.

Неясные тени перемахнули через изгородь, и молча бросились под навесы и хижины, с копьями наперевес. Началась резня. Работая копьями и широкими африканскими ножами, они не щадили никого. Умер солдат, а следом за ним умер и носильщик, избитый белым капралом.

— Аааааа, — наконец прорезался чей-то крик, его подхватило сразу несколько человек.

— Нападение, нападение, хрррр.

Грянул грохот одиночного выстрела, и вслед за ним раздался дикий вой атаковавших город воинов, и заученные крики — «О май гад!», «Килл», и «Фаер». Заметались люди. Выскочил в одной рубахе начальник фактории, и тут же умер, проткнутый сразу двумя копьями.

Двое воинов, по очереди попытались войти в хижину, где жил унтер-офицер. Оттуда раздался выстрел, и первый воин упал замертво. Второй получил удар штыком, и, скорчившись, схватившись руками за живот, медленно осел на землю. Выскочивший из хижины Жан-Жак Ризо, торопливо перезарядил винтовку, и, выстрелив в первого попавшегося, бросился бежать. Ему вслед просвистели две стрелы, одна из них чиркнула его по рёбрам, и он скрылся в темноте.

Ночь продолжала слушать истошные крики убиваемых людей, ставших жертвой неожиданного нападения. Ещё троим удалось скрыться под покровом ночи, прежде, чем всё было кончено. Их никто не преследовал.

Ночью, двое из них, включая Ризо, встретившись возле реки, угнали одну из лодок, до которой не успели добраться победители, и отплыли на ней. Двое туземцев, с одними ножами, долго добирались до своих, то и дело, прячась в прибрежных зарослях, пока, наконец, не прибыли на место, гораздо позже Ризо, успевшего добраться до ближайшей станции гораздо раньше.

Их рассказ дополнил общую картину. Но, на этом их приключения не закончились. Момо, поймав визиря Массу, и забрав все винтовки, и другое имущество, отправил всё захваченное, вместе с горожанами, к Мамбе, связав несчастного и покорного Массу. Подумав, он отрубил ему три пальца, которыми тот подписывал злосчастный договор, и послал их Мамбе, чтобы он смог скормить их визирю. А сам отправился со своими людьми дальше.

Аналогично, он захватил и разорил следующую станцию, заставив бежать дальше капрала Ризо, и вместе с ним, ещё десяток солдат-негров. То же повторилось и с третьей станцией, и ещё с десятком других. Их просто не успевали предупредить, а если, и успевали, то они ничего не могли сделать, так и не успев организовать достойный отпор. Нападения, в основном, происходили глубокой ночью. Потом, под утро, когда их никто не ждал, потом, и среди бела дня, когда утомившиеся за ночь, и ожидавшие нападения, воины улеглись спать.

Момо был хорошим учеником, наблюдательным охотником, и мастером неожиданных нападений и засад. Он многому не верил, но, выполняя все слова Мамбы, постоянно одерживал победы, без всякого применения огнестрельного оружия. А оно у него уже было.

Стрелы его воинов бесшумно убивали солдат врага, дальше следовал быстрый наскок, и душераздирающие крики, вселявшие ужас в сердца обороняющихся. Так было до того момента, пока обеспокоенные случившимся французы, не стянули в одну из своих крупных станций, недалеко от нынешнего Браззавиля, роту солдат, снятых с военного корабля, и две роты чёрных тиральеров, занявших оборону в небольшом форте селения, бывшего перевалочным пунктом, перед порогами Ливингстона.

С такими силами, им было не страшны ни какие дикари. Новые магазинные винтовки, вместе с пулемётом Максима, у роты белых солдат, и старые однозарядки, у двух рот обученных тиральеров, давали гарантированный отпор, даже бельгийцам, располагавшим схожими силами. Так думали они, но Момо думал по-другому.