Алексей Провоторов – Рассказы (Сборник) (страница 31)

Он был страшен, на первый-то взгляд. Я бы понял рыцарей, которые бросили бы меч и бежали. Я же свой не бросил. Я носил простой клинок, безымянный, и магия ничего не смогла сделать с ним.

Рагана отскочила в сторону, когда её боец шагнул ко мне, а я к нему.

Сильный, скотина, и быстрый. Он не стал фехтовать, а просто ударил по моему мечу, подавшись вниз половиной тела, и тот чуть не вылетел из руки. Его меч скользнул поверх моего и попал мне в лицо, так, что брызнули осколки. Мой же клинок он взял рукой, не чувствующей боли, и стал выворачивать. Второй удар пришёлся мне в шею, раскроил капюшон.

Я рванул меч, отрезая кадавру пальцы, пригнулся, уходя от удара круглым деревянным щитом. Тут было важно, чтоб он не обрушил ничего мне на голову, я мог и не выдержать.

Я перебросил меч лезвием вверх, резко разогнулся, и его левая верхняя рука в обратном движении налетела на лезвие. Её срезало вместе со щитом; обескровленная плоть полетела на жёлтую траву, а я рукоятью нанёс удар ему в голову, развалив конский череп. Моя рука тоже была тяжела.

Его повело вбок, и, прежде чем он выровнялся и ткнул мечом в мою сторону, я выдрал из его головы свиток и разорвал его. Потом толкнул ослабевшее тело на землю — оно с грохотом упало в пыль, и некоторые кости, например, ключицы, сломались; — и начертал клинком ему на лбу короткое слово.

Теореза глядела на меня во все глаза. Она никак не ожидала, что я свалю её творение. Ну да, кого другого он бы убил. Но никого другого здесь не было.

Я шагнул к ней, и она запнулась о свой складной стул и упала на локти.

— Ленту ты дашь наконец или нет? — спросил я, приподняв девичью косу лезвием меча.

Рябь прошла по атласу, не пропала, а собралась в чешуйки, и зелёная змея, мгновение назад бывшая лентой, устремилась ко мне по мечу.

Я выругался и бросил клинок, но она нырнула в рукав, скользнув по кольчужной рукавице, и укусила меня в тот самый момент, когда я поймал её за хвост.

По крайней мере, попыталась.

Теореза было расхохоталась, но быстро замолкла.

Я выбросил змеюку подальше, одновременно наступив ногой на меч, чтоб рагана не сцапала. Разрезанный капюшон съехал на затылок.

— Дошло? — спросил я с досадой. — Расскажи им теперь.

— Ах ты сволочь, — сказала она. — А наши гадают, чего никто не смог тебя уделать. Чтоб тебе неладно было.

«Красавицы проклянут его и отвергнут; зверь заговорит с ним чёрной пастью в час хладный, и рыбы в воде, и птицы в небе, и древа в чащах будут противиться ему».

Ладно, что поделать. Ленту вот жалко. Дальше городов уже не будет, и ничего такого зелёного я уже не достану. Змею, что ли, надо было поймать?..

— Ты хоть кто? — спросила она.

— Ха, — невесело, но удивлённо сказал я. — Смеёшься, что ли?

— Отступись, — сказала она. — Ты проклянёшь сам себя, когда увидишь край мира и чудовищ, что живут за ним. Но они узрят тебя, и будет поздно.

— Нет никакого края, — сказал я. — И никаких чудовищ. Ты врёшь, проклятое отродье, и все вы врёте. Я поговорю с тобой, когда вернусь.

— Ты не вернёшься, — сказала ведьма.

— Я удивлю тебя.

Теореза рассмеялась, и смех её сопровождал меня, пока город не скрылся за поворотом дороги.

— Проклят! Будь проклят! Да ты уже проклят и проклянёшь сам себя! Сам!

Я всегда знал, что божники, хоть жрецы, хоть колдуньи, хоть городские пижонки вроде Теорезы — слегка неуравновешенные. И старался поменьше с ними связываться. И правда, какие нормальные люди будут так гоняться за мной из-за пары книжек и моего желания выбраться за пределы карты? Ну не верю я в запреты Богов — что в самих Богов мне верить не мешает, ибо их в прошлом лицезрели слишком многие, — но ведь не убивать же за это, в конце концов?

Я шёл, кроша сабатонами сухие листья, пока не вошёл наконец под сень леса, и он принял меня, заглушив далёкий злой смех раганы.

Солнце истаяло в дымке. Близился вечер, и редкие лужи в лосиных следах подёрнулись ледком. Он звенел под ногами.

Никто не хотел, чтобы я достиг края мира. Потому что у него нет края. Старым сказкам жрецов придёт конец, если окажется, что мир кругом существует. Наверное, наши земли в легендах других, неведомых стран почитают за опасные — наши границы стерегут истинные твари, и все они не за пределами круглой карты, а внутри неё. Стерегут нас от нас же. Чтоб мы всегда сидели здесь, ждали Богов и чествовали божников. А они правили бы всем, чем можно править, якобы блюдя заветы о том, каким Боги хотели бы найти свой мир, когда вернутся.

…Только вот что-то всё больше стало подпадать под эти заветы.

Может, в древности Богам легче было управляться именно так; может, они и правда укрывали нас, свой народ, от каких-то грозивших нам тогда опасностей. Но с тех пор, как они истаяли в голубой дымке неба, оставив лишь сброшенные рога и отмершие когти, никто из людей, живущих в пределах Диска, не покидал его. Герой давних преданий, Агап, рыцарь с чибисом на гербе, однажды бросил вызов божникам, — такой же, как и мы с Устиной. И, по рассказам, тоже нашёл ключи, которыми Боги усмиряли Гвард, самых мощных своих созданий, коих оставили на страже границ мира, якобы от тварей, обитающих в бездне.

Но Агап, перебравшись через реку Закоту, что будто бы опоясывала мировой диск, так никогда больше и не вернулся; можно было бы поверить, что он ушел за поля карты, но конь его возвратился к реке, и свидетели видели рану и кровь у коня на боку и репейник в гриве. Конь не смог переплыть реку обратно и исчез в заповедных лугах за нею. С тех пор никто из живущих, кроме божников, за Закотой не бывал.

Может, Боги и вернутся, хотя, кажется, уже вряд ли — видно, есть у них ещё миры, кроме этого, — но в то, что мир не диск, я верил безоговорочно. Я сам видел книгу, где доказывалось, что мир — это шар; я знал, что Агап видел её и оставил запись «Просмотрено Агапом из Скуй» на последнем листе; и Устина видела книгу тоже. Та, судя по всему, была древней, когда автограф легендарного героя был ещё свеж.

Об этом думал я, пока наползали тучи и багровело за ними высокое осеннее небо, в лесу, оранжевом и жёлтом.

Я вынырнул из своих мыслей и остановился, ибо почуял зверя. Не дыхание, не шелест, не лай загоняющий, а взор. И не в затылок или спину, как, бывает, бросают взгляд, желая зла, а в лицо, в глаза.

Я остановился, не шевелясь, замер, истинно как статуя, и вгляделся в синие тени, из которых уже выглядывала скорая холодная ночь. Ничего, только полосатая птица перелетела с ветки на ветку да лист упал с клёна.

«…И зверь заговорит…»

Замирать, видно, у меня и правда получалось хорошо. Были тому причины, было и подтверждение: бурундук перебежал дорогу едва ли не в локте от меня, видно, приняв за каменное изваяние. Синица села на плечо. Я выждал ещё немного — не из осторожности, а потому что хотел посмотреть на бурундука и синицу, — и шагнул вперёд. И тут из теней и кружения листьев, рыжий и седой, как сам лес, вышел зверь. Большой, зараза, в холке мне по пояс. По шерсти его пробегали искры. Он сморщил нос и оскалил желтоватые зубы и тёмные дёсны.

— Не заграждай пути, — сказал я, и убоялся, что он ответит мне.

— Я не пропущу тебя, — ответил он хриплым высоким голосом, и я увидел, что пасть его черна.

Ну вот, значит, я и дошёл до черты, и древние механизмы провернулись на своих осях. Второе совпадение с Божьей книгой за один вечер.

— Почему? — спросил я его.

— Ты идёшь на край мира.

— У мира нет края.

— Боги велели людям никогда не заглядывать за него.

— А тебе велели стеречь? Ты не думал наплевать на приказы богов, которых уже полтысячи лет никто не видел?

— Я не предам создателей и не накличу тварей, что живут за краем мира. И тебе не дам.

— Боишься за свой лес? — я рассмеялся.

— Боюсь за весь мир.

— Извини, глупо звучит, учитывая твой вид.

— А ты свой таишь.

— Есть причины.

— Уваливай.

— Как грубо.

— Я могу и порвать.

— Я могу и зарубить.

— Был тут один такой.

— Не такой. Да и его, Агапа, ты как-то пропустил?

Зверь нахмурился, пошуршал лапой в листьях.

— То не я, то был отец моего отца.

— Назвать его дедом, что, вера не позволяет?

— Я верю в то, что Боги вернутся.

— Я и не отрицаю. Просто хочу посмотреть, что там за клеткой, которую они для нас отвели.

— Там твари, рыцарь. Но ты не увидишь и их — Гварда остановит тебя, как остановил Агапа.