Алексей Поворов – Тринадцатый (СИ) (страница 78)

— Да, ты прав. Но не все такие.

— Все. Все до единого. Вы скрываете это, боитесь самим себе в этом признаться. Какие мысли у вас в голове, известно лишь мне, а они у вас не самые радужные. Но стоит вам раскаяться, как вы все становитесь белыми и пушистыми, а я так не хочу. Я не хочу, чтобы вы прятались за Ним. Я хочу, чтобы педофил предстал перед родителями замученных им детей, попал в их власть, на их суд. Я с радостью отдал бы насильников мужьям, несмотря на ваши законы, потому что таким, как они, человеческие законы не нужны — пусть родственники увидят кровь подлецов, совершивших такое. Уверен, я бы видел только благодарность в глазах матерей и отцов, когда бы они линчевали преступников. Или я не прав? Ах да, прости, я запамятовал: у тебя же не было семьи. Он забыл дать ее тебе, ведь тогда ты был бы привязан к ней. Но разве ты бы позволил надругаться над самым святым? Над своими близкими? Своей семьей? Нет, ни один из вас в здравом уме не простил бы своего обидчика. При этом вам было бы мало его убить — необходимо вдоволь насладиться его агонией, подобно тому, как он наслаждался беспомощностью тех, кого сам мучил. И знаешь что? Я дам тебе прочувствовать все это. Ты поймешь, насколько я прав, когда сам пройдешь через все. А пока, мой любезный друг, продолжим наш просмотр.

— Пить, — тихо произнес несчастный на кресте.

Луций вскочил с места и попытался подать учителю чашу с водой, но легионеры оттолкнули его.

— Пошел вон, прихвостень мрази!

— Ты хочешь пить?! — заржал один из палачей. — Лонгин, дай напиться этому царю всех людей!

— Конечно! — усмехнулся Лонгин и, окунув губку в чашу с уксусом, поднес ее на кончике копья ко рту распятого.

— Свершилось. Отче! В руки Твои предаю дух Мой[6].

— Хватит! Хватит! — заорал Луций, вскочив с земли и, раскидав трех палачей, подбежал к Спасителю. — Прости, Отче! Прости, что не уверовал в тебя раньше! Прости за все! Прости этот безумный мир, прости нас всех! — он сжал в руке копье и пронзил распятого.

Луция сбили с ног, скрутили и оттащили от креста. Тело приговоренного обмякло. Наступила полная тишина, солнце затянулось свинцовыми тучами, и кромешная тьма накрыла землю.

— Прости их! Прости их! — кричал обезумевший Луций.

Но его уже никто не слышал. Раздались раскаты грома, небо озарили молнии, земля содрогнулась. Начался проливной дождь, взвыл ветер. Люди в ужасе стали разбегаться по домам, на проклятой горе остались лишь воины и ученики, которые верили в несчастного.

— Прости их! — кричал Луций, сидя на земле.

Солдаты уже не обращали на него внимания, они озирались друг на друга и пятились прочь от распятых. Лишь только один легионер медленно подошел к бывшему генералу и тихо произнес:

— Я прозрел.

— Что?

— Я верю тебе и Ему, — задыхаясь от восторга и непонятной радости, говорил воин.

— Почему?

— Посмотри на мое лицо. Оно в крови. Кровь твоего учителя попала на меня, когда ты избавил его от насмешек и мучений. Несколько месяцев назад я получил в бою раны, от которых один мой глаз перестал видеть. А сейчас случилось чудо: мое зрение вернулось ко мне. И это произошло в тот момент, когда Его кровь попала на меня.

— Пошел прочь!

— Что?

— Убирайся! Я не хочу больше тебя слушать! Уходи! Проваливай! — закричал Луций и невольно схватился за меч, но, одумавшись, поднялся с земли, обхватил голову руками и побрел прочь, хлюпая по грязи и не выбирая дороги.

Воин огляделся, убедился в том, что остался один, и медленно поднял копье, то самое, которым было пробито тело Иисуса.

— Если уверовал я, поверят и другие. Я донесу до них учение Твое.

Алексей стоял, потрясенный увиденным.

— Ну что? Твое понимание Библии немного изменилось? Или ты всерьез верил в священные писания?

— Верил.

— Писания, мой милый Луций, создаются людьми. Я уже не раз говорил тебе об этом. А людям свойственно привирать, приукрашивать, искажать и даже скрывать те или иные факты. А уж тем более это принято в вашей хваленой Церкви. Священные рукописи за тысячи лет несколько раз переписывали, при этом священники занимались откровенной самодеятельностью и, что греха таить, попросту врали в них. Каждый толковал историю на свой лад. Ведь история, мой друг, — такая штука, которую можно повернуть любым боком. Народ проглотит все, что ему подадут, не задумываясь над тем, правда это или вымысел. Ведь никто никогда не узнает, было ли то, что там написано, на самом деле или нет.

— Мягко стелешь, да вот жестко спать.

— Я разъясняю, но не заставляю верить мне. Верь глазам своим. Разве они могут обмануть? Сам посуди: еще месяц назад ты не верил ни в меня, ни в Него. А сейчас? Что стало сейчас? Сейчас я стою перед тобой, и ты уже не можешь отрицать, что я есть. Ты видишь меня, ты можешь до меня дотронуться, ты споришь со мной. Значит, я существую. Значит, это правда.

— Это твоя правда!

— Допустим. Но разве у тебя есть что-то более весомое, чем стих из писания? Брось, Луций, ты и Библии-то никогда не читал. Откуда тебе знать правду, чтобы спорить со мной? Я не врал тебе раньше, не вру и сейчас. Все, что ты увидел, есть истина и ничего кроме.

— А как же тот воин?

— Какой?

— Тот, что забрал копье?

— С твоей стороны это полное невежество. Воин, который поднял твое копье, в писаниях будет упоминаться как Лонгин. Про него станут говорить, что он убил умирающего, а не ты. Ведь тебя прокляли. Наконечник копья, кстати, обладает могущественной силой, и многие пытались его заполучить. Но Лонгин спрятал его очень надежно. Вскоре появилась подделка, но за то особая благодарность Грешнику. Могу заверить тебя, что многие артефакты — фикция.

— Значит, я тринадцатый ученик Христа?

— Давай без пафоса. Обойдемся словом «учитель», а то мне как-то не по себе от столь громких слов.

— Хорошо, я поверю тебе.

— Хм, ты делаешь мне одолжение? Во что ты поверишь?

— В то, за кого ты меня выдаешь!

— Отлично, — сказал Анатас.

Они снова оказались в Колизее, где их уже ожидали.

— Что произошло?

— Произошло то, чего мы ждали две тысячи лет. Ты признал то, во что так долго отказывался верить. Маркус не может сражаться со Зверевым, но он может биться с Луцием.

— Для чего?

— На то есть свои причины. Маркус, похоже, ты дождался своего часа.

— Я ждал этого момента очень долго. Слишком долго!

Зверев стоял в центре арены. На почетном месте, возвышаясь над всеми, сидел Анатас. Рядом была его свита. По правую его руку сидела Татьяна, по левую — Виктор.

— Что происходит?! — прокричал Алексей.

— Происходит то, что должно было произойти еще много лет назад.

— Я признал то, что вы мне навязали, чего вы еще хотите от меня?!

Анатас поднялся со своего места и выпрямился в полный рост, расправив плащ.

— Нам от тебя, мой друг, ничего не надо больше. Все, что от тебя требовалось, ты сделал. Теперь твоя жизнь принадлежит ему, — указал он пальцем на Маркуса. — Либо ты убьешь Маркуса, либо он убьет тебя.

— Не бойся. Все произойдет быстро. Я не стану тебя долго мучить. И все же нужно было прикончить тебя на горе, — сухо заметил Маркус.

— Разве это справедливо?! — воскликнул Виктор. — Разве это честно?!

— О-о-о-о! Кто-то заговорил о честности? — улыбнулся горбун. — Значит, мы хотим, чтобы все было по-честному?! — он взглянул на хозяина, как преданный пес, в ожидании одобрения. Анатас кивнул. — Так ты требуешь, чтобы все было по-честному? — словно змей, прошипел Грешник и приблизился к Четырину вплотную.

— Да! Да! Да, мерзкая тварь! Я так хочу!

— Ну что ж, человек. Раз ты этого хочешь, пусть все будет по справедливости, — заржал горбун. — Милая, прекрасная девушка, — зайдя за спину Татьяне, ласково пропел он. — Ты видела за последнее время много того, что людям видеть не позволяется. Ты напугана, ты не понимаешь, что происходит. Ведь все, кто тебя окружали, либо предавали тебя, либо не понимали. Допустим, твоя мать.

— Не смей, — тихо произнесла Татьяна, и по ее щеке потекла слеза.

— Ну почему же? Мы все хотели правды. Как говорится, лучше страшная правда, чем красивая ложь. Впрочем, вы все так говорите, но на самом деле даже не мечтаете о правде. Ведь она бывает такой мерзкой. Вы храбритесь, уверяете всех, что правда лучше, и тут же покрываете измены своих друзей, их предательство, врете в глаза. Лишь бы правда не вышла наружу. Ведь за правду можно и огрести, так сказать, по морде! Так что продолжим. Как я и говорил, мы все прекрасно знаем, что произошло с твоей матерью. И твой брат недалеко ушел от нее — яблочко от яблони, так сказать… В общем, никто не стал дожидаться возвращения папки.

— Заткнись! — Татьяна попыталась ударить Грешника, но он ловко ускользнул от пощечины, а руку девушки перехватил Ворон и тихо прошептал ей на ухо: «Пусть закончит. Не злись на него, просто дослушай. Правда всегда неприятна, но ее рано или поздно приходится слушать».

— Ха! Мне нравится спесь этой самки! Удел людей — злиться, радоваться или печалиться. Мне никогда этого не понять, — улыбнулся сквозь зубы Грешник. — Итак, я говорил о твоей родне. Она сейчас парится в таких местах, что тебе и не вообразить. Сама понимаешь: самоубийство не выход в данной ситуации. Так вот, череда предательств еще не закончилась.

— Что ты имеешь в виду?!

— Тише, тише, не шуми. Не надо эмоций, — удержал ее в объятиях Посланник.