Алексей Поворов – Империя (СИ) (страница 137)

— Может, ты и прав, может, и прав, — тяжело дыша, Тиберий отбросил в сторону жезл. — Уберите это чудовище с моего острова. Заточите ее на Пандатерии! Пускай там издохнет!

С этого дня началось тотальное уничтожение всех, кто хоть как-то был связан с семьей Германика. Любой человек, способный претендовать на престол, отправлялся к праотцам. Марк лично составил список тех, кого Луций должен был устранить, и генерал не разочаровал своего наставника. Всего в перечне было больше сотни имен. Их обладателей по очереди привозили на поляну к отвесной скале и там убивали. Вскоре это место обрело зловещий вид под стать творимым на нем делам: вытоптанная земля и редкая поросль оставшейся травы были бурыми от пролитой крови. Марк все присылал и присылал заговорщиков, а Луций казнил и казнил их. Он плохо спал, ему повсюду чудился запах крови. Ему казалось, что его мертвые друзья ходят за ним по пятам. Даже Ратибор, который, как он думал, сбежал на родину, в одну из ночей явился к нему и безмолвно встал в углу комнаты, не осуждая генерала, но и не оправдывая его, как делал раньше. Луций видел мертвых, видел их каждую ночь, видел всех, кого потерял, — всех, кроме брата: Маркуса среди них не было.

Прошло немало времени, прежде чем Луций смог сообщить Тиберию о том, что с его врагами покончено. На самом же деле Марк устранил всех тех, кто мог помешать самому Луцию взойти на престол вместо старого императора.

Понтий восседал в роскошном кресле, больше походившем на трон, в своей резиденции в Кесарии. В угрюмом одиночестве он пребывал в последнее время. Получив то, о чем так долго мечтал, он чувствовал внутри лишь неудовлетворенность и пустоту. Эта провинция казалась ему жалкой, никчемной, никому не нужной. Несмотря на то, что он управлял не только Иудеей, но также Идумеей и Самарией, у него сложилось ощущение, что его просто сослали сюда. С каждым днем, с каждым месяцем своего правления он все больше и больше злился на Луция за его успехи, за то, что у друга получалось все, за что бы он ни брался. А он, Понтий, как ни старался, постоянно упирался в стену. От этих мыслей он становился раздражительным, злобным, бескомпромиссным. Он хотел прибыть в эту провинцию как властелин, внеся штандарты и знамена с изображением императоров, но все вышло совсем по-другому: местные жители встретили его негодующими криками и ругательствами. Видите ли, он оскорблял их веру изображениями кесарей — он, ставленник самого Рима! Да они должны были трепетать перед ним! Интересно, что бы сделал на его месте Луций? Наверное, вырезал бы эту чернь, и все тут. А может, он не прав, и стоило войти в город скромно, с одной охраной, без знамен, чтобы не злить народ? А может… Все эти «может» разрывали Понтия изнутри, буквально выворачивая его наизнанку. Ведь он лучше Луция. Лучше! Он — прокуратор Иудеи, а не какой-то там приспешник-солдафон. Но тогда почему он так завидует другу? Понтий изводил себя этими мыслями до острейших головных болей, от которых прятался в одиночестве в темной комнате, и только его огромный пес был ему другом. Он думал, что станет править людьми, вершить над ними суд. Он хотел получить освобождение от Луция, но оказался в рабстве у Марка. Асмодей частенько посещал его и указывал, что нужно делать. И Понтий делал, несмотря на то, что своими решениями злил первосвященников и настраивал против себя народ. Смысла приказов, которые ему передавал Марк, он не понимал, а спрашивать не мог — такова была сделка, и это ощущение марионеточной слепоты и положение беспрекословной подчиненности сводили его с ума. В довершение ко всему до него доходили странные слухи о каком-то мессии, пришедшем якобы освободить человечество. Асмодей приказал ему быть начеку и докладывать обо всех странностях непосредственно Марку.

— Марк, что теперь, стал выше императора?! — разозленный размышлениями Понтий непроизвольно озвучил свою досаду и тут же со страхом огляделся по сторонам: вдруг кто-нибудь услышит?

Но никого не было, он сидел один. Голова снова страшно разболелась, и прокуратор вышел на свежий воздух. Преданный пес последовал за своим хозяином. Понтий смотрел вдаль отрешенно, совсем по-старчески. За короткое время он превратился из молодого, полного сил и храброго воина в дряхлого чиновника. Зачем было махать мечом, если за тебя это сделают другие? Зачем было думать, если за тебя все уже решили? Прокуратор Иудеи Понтий Пилат, властитель провинции, он ощущал себя не господином, а рабом. Ничто теперь не приносило ему удовольствия: ни пиры, ни женщины, ни гладиаторские бои. Он был жив, но чувствовал себя мертвецом. Он умер еще тогда, на ипподроме, когда заключил фатальную сделку с Асмодеем. Он хотел вписать себя в историю, стать всемогущим, влиться в высшее сословие — что же, он в этом преуспел. Только почему это его не радует? Странно…

Марк стоял в небольшой рощице, посаженной специально для Тиберия на острове, который стал для императора крепостью. Он стоял, сложив за спиной руки, и слушал, как прекрасно поют птицы, привезенные сюда со всех концов света для того, чтобы своими трелями услаждать душу старого императора. С утра до поздней ночи не смолкало их разноголосие. В этом хоре участвовали тысячи пернатых певцов: они на все лады свистели, щебетали, чирикали и пищали. Воздух звенел от громких и тихих, радостных и тоскливых мелодий. Птахи пели сидя и на лету, во время отдыха и охоты на насекомых — они не смолкали ни на секунду. Марк слушал их с очевидным наслаждением, чуть прикрыв глаза.

— Тебе не кажется, что ты перегнул палку? — внезапно птичье пение смолкло, наступила тишина.

— Михаил! Ты, как всегда, не вовремя. Что же за привычка у тебя такая — лезть туда, куда не просят?

— Мы знаем, чего ты добиваешься, Анатас.

— Поздравляю. Я особо и не скрывал этого. Но я не пойму, в чем ты меня упрекаешь?

— Ты вмешиваешься в судьбы людей, так нельзя.

— Раньше было нельзя, Михаил. Раньше. Больше я играть по вашим правилам не намерен.

— Ты не можешь нарушить их. Он запрещает!

— Он? Запрещает? Послушай меня, Михаил: не я создал эту мразь. Слышишь?! Слышишь?! Ты слышишь стоны и мольбы о помощи? Там его создания творят такое с себе подобными, что даже я поражаюсь этому. А ты знаешь, что вот этот заповедник, в котором так прекрасно поют птицы, создан для удовлетворения императорского сладострастия? Конечно, знаешь. И Он знает. Вы оба это знаете, но ничего не делаете. А еще Он знает, что здесь живут дети, обученные самым изощренным формам разврата и ни к чему на свете больше не пригодные. Но покарать Он их не может, ведь Он сам их создал. Для отца сын — это сын, даже если он урод. В глубине души, Михаил, ты не можешь не признать моей правоты. Поражают не разврат и жестокость, творимые ими. Поражают их масштабы! Но скоро все закончится, мой друг. Луций станет императором, и этот мир сожрет сам себя. Ни они первые, ни они последние…

— Я не позволю!

— Ха-ха-ха! Михаил, друг мой, вы уже позволили мне совершить то, что нужно. Никто из вас не в силах причинить вред Его игрушкам, и в этом ваша слабость. Скоро Луций встретится с Его сыном, и затем люди сами покарают себя. Он хотел дать им истину, веру, учения, и они отплатят Ему за это. И ты знаешь, чем. Вы все знаете, всегда знаете, но предпочитаете спрятать голову в песок.

— Этому не бывать!

— Да, Михаил, в большой игре Ему всегда будет нужен тот, на кого можно списать все беды. Потоп, уничтожение Содома и Гоморры, десять казней египетских — ведь Он был не против, когда я делал это. Ему стоило только попросить, и я бы оставил все, как есть. Он не лучше меня, и ты знаешь это. Мы одно целое, нас разделяют только его создания. И если он будет продолжать упорствовать, все закончится тем, чем обычно. Животному нельзя внушить, что хорошо, а что плохо: скотина она и есть скотина!

— Они как дети, Анатас! Ребенок тоже не сразу умеет ходить и говорить. Его сначала нужно всему научить, а на это требуется время.

— Ступай, Михаил. Времени у вас было предостаточно. Я ограничил себя во многом, придя в этот мир и став частью их. И теперь, когда мое могущество возвращается ко мне, я не буду учить — я буду карать!

Глава 35 ОБРАТНАЯ СТОРОНА

— Отец?

— Здесь хорошо, не то что в мире живых. Тут все свободны, можно пересечь хоть всю Вселенную.

— Вселенную?

— Тебе не понять. Я многое сейчас могу, но не хочу.

— Почему?

— Мне страшно за тебя. Мне страшно за Маркуса. Что ты натворил? Что я натворил?

— О чем ты?

— Меня просили беречь вас, но я не уберег. Я не смог. Если бы я только знал тогда, что знаю сейчас.

— Что знаешь?! Скажи!

— Он не позволит мне. Я уже пытался с Ним договориться. Нужно было идти к тебе, как Он мне советовал. А я… Если бы мы были, как они, скольких проблем можно было бы избежать! Вы погрязли в темноте, которая вас окутала. Луций, мой бедный мальчик, ты даже не представляешь, какое место приготовлено для таких, как ты и твой брат. И прощения не будет никому. Помоги Ему!

— Кому, отец? Кому?!

— Не дай ему обрести ту силу, которая у него была до прихода в этот мир. Помоги! Помоги ради себя и брата, ради тех невинных, которых ты…

Корабль подкинуло на волнах. От сильной качки Луций проснулся. Воздух в каюте был спертым и влажным. Судно скрипело. Снаружи трюма слышались удары барабана, крики и хлесткие удары плети по спинам рабов. Весла синхронно взмывали вверх, поднимая из темного моря белую пену, и падали обратно. Барабан монотонно отбивал привычный ритм. Они шли в Иудею — самую худшую из провинций, как представлялось Луцию, к прокуратору Понтию Пилату, его другу детства, единственному оставшемуся в живых.