Алексей Пантелеев – Повести и рассказы (страница 70)
— Дайте нам еще какао… Два!
— Я больше не буду, — сказал Ленька.
— Будешь!.. Два! — повторил Волков, показывая официантке два грязных пальца.
Барышня отошла от столика и тотчас вернулась:
— Может быть, молодые люди, рассчитаетесь?
— Ага! — расхохотался Волков. — Не верите? Думаете, жулики?
Он выхватил из кармана бумажник. Ленька увидел в руках у товарища миллионы и почему-то испугался. Он не пил пива, но почувствовал, что голова у него закружилась.
Официантка взяла деньги и ушла.
— Я пойду, — сказал Ленька, поднимаясь.
— Куда?
— Мне надо. Поздно уже. Меня мама ждет.
— Мама? Жива? — удивился Волков.
— Да. Жива.
— Не пущу! — сказал Волков, схватив Леньку за подол рубашки.
Ленька оттолкнул его руку.
— Мне надо идти, — спокойно сказал он.
На лице Волкова мелькнула трусливая улыбка:
— Леша, присядь на минутку.
Ленька сел на краешек стула.
— Леша, — сказал Волков. — Ты не огорчайся. Я знаю — ты огорчен. Плюнь на свои бутылки…
Он покосился в сторону буфета и шепотом сказал:
— Я тебе дело найду.
И, значительно посмотрев на Леньку, он ударил кулаком по столу:
— Клянусь!
— Хорошо, — покорно ответил Ленька.
— Леша! — Волков обнял его за плечи. — Я тебя люблю… Ведь я тебя всегда любил. Дай я тебя поцелую…
Ленька не успел отстраниться, как Волков привстал, покачнулся и чмокнул его в щеку.
— И вообще…
Голос у Волкова задрожал.
— Вообще… не забывай, что мы с тобой — осколки прошлого.
— Не знаю, — усмехнулся Ленька. — Я себя осколком не считаю.
— Да! Мы с тобой двое остались. Двое! Понимаешь? — Волков для наглядности опять показал два немытых пальца. — Где все? А? Никого нет… всех размело… Чижика помнишь?
— Помню, — сказал Ленька, отодвигая стул и поднимаясь. — Прощай.
Волков схватил его за рукав:
— Нет, Леша… Стой!
«Вот черт, полосатый, — подумал Ленька. — Выпил на копейку, а бузит на миллион».
— Ну что? — сказал он сердито.
— Во-первых, почему прощай? Не прощай, а до свиданья. Правда? Ведь мы с тобой встретимся еще? А?
— Ну до свиданья, — сказал Ленька.
— Придешь ко мне?
— Приду.
— Адрес помнишь?
— А вы что — разве еще на старой квартире живете?
— Да, на Екатерингофском, угол Крюкова… Имеем одну роскошную полутемную комнату в четыре квадратных сажени…
Волков привстал и протянул Леньке руку. Хмель как будто оставил его или он перестал притворяться.
— Заходи, Леша, правда, — сказал он, заглядывая Леньке в глаза. — Мама очень рада будет. И я тоже. Честное слово!..
— Ладно, — сказал Ленька, напяливая кепку и направляясь к дверям.
— Так я тебя жду, Леша! Не забудь!..
— Ладно, жди, — сказал Ленька, не оглядываясь.
«Черт… аристократ… гадина», — думал он, выходя на улицу. Он был уверен и давал себе клятву, что никогда больше не встретится с этим человеком.
…На улице уже темнело. Накрапывал дождь. На Международном реденькой цепочкой зажигались неяркие фонари. Расхлябанный трамвай, сбегая с Обуховского моста, высекал под своей дугой фиолетовую искру.
И тут, очутившись под дождем на улице, Ленька вдруг вспомнил все, что случилось с ним в этот день, и на душе его стало муторно. Он почувствовал себя маленьким, ему захотелось поскорей к маме. Как хорошо, что она существует на свете! Забиться ей под крылышко, положить голову ей на грудь, ни о чем не думать, ни о чем не заботиться…
Впереди по тротуару шли две девушки, лет по шестнадцати, плохо одетые. Девушки о чем-то оживленно спорили. Обгоняя их, Ленька услышал, как одна из них запальчиво сказала другой:
— Ошибаешься, милочка, Энгельс вовсе не с таких вульгарных позиций критиковал моногамию.
Леньке почему-то стало завидно и грустно. Незнакомое слово «моногамия» показалось ему каким-то необыкновенно возвышенным, волнующим, далеким от всего того, чем он жил последнее время. Ему вдруг захотелось учиться, читать, узнавать новое. Захотелось просто делать то, что делают все ребята его возраста: сидеть в классе, выходить к доске, учить уроки, получать отметки…
«Пойду в школу, — решил он. — Не вышло с работой — плевать. Значит, не судьба. Поработать еще успею. Мне ведь еще нет четырнадцати лет…»
Эта мысль немножко подбодрила его. Он зашагал веселее. Но когда, поднимаясь по черной лестнице, он увидел в мусорном ящике разбитую молочную бутылку, он опять вспомнил все, что случилось с ним сегодня на Горсткиной улице.
«Может быть, Краузе уже разыскал меня и сидит у мамы? — подумал он. — Нет, не может быть… Ведь он даже не записал моего адреса…»
Но все-таки он чувствовал себя очень неважно, когда, дернув шишечку звонка, услышал, как задребезжал на кухне звонок.
Дверь ему открыла тетка.
— Ты что ж это так поздно, работничек? — спросила она строго.
— Почему поздно? — уныло огрызнулся Ленька. — Обыкновенно… как всегда… работали… Мама дома?
— Дома, — ответила тетка. И почему-то с улыбкой (и с улыбкой зловещей, как показалось Леньке) добавила:
— У нее гости.
…В коридоре на вешалке висела потрепанная кожаная тужурка. Ленька с удивлением осмотрел и даже пощупал ее. Ни у кого из домашних такой тужурки не было.