Алексей Пантелеев – Повести и рассказы (страница 115)

— Правда. Молодец, — похвалил, заикаясь, лектор.

Ребята засмеялись.

— А что есть Совет?

— Власть коммунистическая.

— Правда, — похвалил вторично халдей.

А Японец, уже переглянувшись с Кобчиком, шептал:

— Липа… Лектор паршивенький!..

Потом обратился к Богородице:

— Можно вам вопросы задавать? Такая система лучше, я думаю, будет.

— Правда. Задавайте.

Японец, подумав, спросил:

— Когда принята наша конституция?

Сжались брови на узком, лбу Богородицы, задумался он…

Сразу же поняли все, что «липа» он, что случайно попал в Шкиду и политграмоты сам не знает.

— Конституция? — переспросил он. — А разве вы не знаете?

— Знали бы, так не спрашивали.

— Конституция принята в 1871 году в Стокгольме.

Прыснул Япошка, прыснули за ним и многие другие.

— А когда Пятый съезд Советов был?

— Ну, уж это-то вы должны знать.

— Не знаем.

— В девятнадцатом году.

— А не в восемнадцатом?

Покраснел Богородица-политграмщик, опустил глаза.

— Знаете, так нечего спрашивать.

— А конституция не на Пятом съезде была принята?

Еще больше покраснел Богородица, съежился весь.

Потом выпрямился вдруг:

— Какая конституция?

— Эрэсэфэсэрская.

— Так бы и говорили. Я думал — вы не про эту конституцию говорите, а про первую, что в девятьсот пятом году…

Понятно стало, что Богородица не политграмота, что снова отходит от Шкиды заветная мечта. Стали бузить, вопросы задавать разные по политграмоте, издеваться.

— Что такое империализм?

— Не знаете? Всякий ребенок империализм знает. Это когда император.

— А кто такой Степан Халтурин?

— Генерал, сейчас за границей вместе с великим князем Николай Николаевичем.

До звонка потешались, улигане над Богородицей — человечком в желтых крагах, а когда вышел он под зюканье и хохот класса, загрустили.

— Дело — буза… Политграмота-то маргариновая оказалась.

— Да… Порадовались рано.

А вечером Викниксор, зайдя в класс, выслушивал ребят.

— Плох, говорите?

— Безнадежен, Виктор Николаевич.

— Слабы знания политические?

— Совсем нет.

Задумался Викниксор.

— Дело неважно.

— Где вы его только выкопали? — полюбопытствовал Ленька Пантелеев.

— В наробе… случайно. Спрашивал я там о политграмоте, — нет ли педагога на учете. А тут он, Богородицин этот, подходит: могу, говорит, политграмоту читать… Ну и взял на пробу.

— Пробу не выдержал, — ухмыльнулся Янкель.

— Да, — согласился завшколой. — Пробы не выдержал… Поищем другого.

Больше Богородица не читал в Шкиде политграмоту. Ушел он, не попрощавшись ни с кем; метнулся желтыми потрескавшимися крагами и исчез…

Может быть, сейчас он читает где-нибудь лекции по фарадизации или по прикладной космографии. А может быть, умер от голода, не найдя для себя подходящей профессии.

В табачном дыму расплывались силуэты людей.

Пулеметом стучал ремингтон, а ундервуд, как эхо, откликался в соседней комнате.

Кто-то звонким, картавящим на букве «л» голосом кричал кому-то:

— Товарищ, вы свушаете?.. Отдайте, пожавуйста, в комнату два. Товарищ…

А тот, другой, таким же веселым голосом отвечал издалека:

— Два? Спасибо…

В комсомольском райкоме работа кипела.

В табачном дыму мелькали силуэты людей. На стенах с ободранными гобеленами белели маленькие, написанные от руки плакатики:

Секретарь

Агитотдел

Клубкомиссия

Викниксор шел по плакатикам, хватаясь руками за стены, потонув в клубах дыма. Но все же отыскал плакатик с надписью

«Политпросвет».