Алексей Пантелеев – Повести и рассказы (страница 108)
— Ребята, — повернулся он к товарищам, — ни у кого не осталось лепешки?..
— У меня есть одна, — сказал запасливый Горбушка, извлекая из кармана скомканную и облепленную табачной трухой лепешку.
— А ну, дай сюда, — сказал Японец, выхватывая лепешку. — Ешь! — протянул он ее Пантелееву.
Новенький отшатнулся и плотно сжал губы.
— Ешь, тебе говорят! — побагровел Еонин и сунул лепешку новенькому в рот.
Пантелеев оттолкнул его руку.
— Уйди лучше, — совсем тихо сказал он и взялся за ручку двери.
— Нет, не смоешься! — еще громче завизжал Японец. — Ребята, вали его!..
Несколько человек накинулись на новенького. Кто-то ударил его под колено, он упал. Цыган и Купец держали его за руки, а Японец, пыхтя и отдуваясь, запихивал новенькому в рот грязную, жирную лепешку. Новенький вывернулся и ударил головой Японца в подбородок.
— Ах, ты драться?! — заверещал Японец.
— Вот сволочь какая!
— Дерется, зануда! А?
— Втемную его!
— Даешь темную!..
Пантелеева потащили в дальний угол класса. Неизвестно откуда появилось пальто, которое накинули новенькому на голову. Погасло электричество, и в наступившей тишине удары один за другим посыпались на голову непокорного новичка.
Никто не заметил, как открылась дверь. Ярко вспыхнуло электричество. В дверях, поблескивая пенсне, стоял и грозно смотрел на ребят Викниксор.
— Что здесь происходит? — раздался его раскатистый, но чересчур спокойный бас.
Ребята успели разбежаться, только Пантелеев сидел на полу, у классной доски, потирая кулаком свой курносый нос, из которого тоненьким ручейком струилась кровь, смешиваясь со слезами и с прилипшими к подбородку остатками злополучной лепешки.
— Я спрашиваю, что здесь происходит? — громче повторил Викниксор. Ребята стояли по своим местам и молчали. Взгляд Викниксора остановился на Пантелееве. Тот уже поднялся и, отвернувшись в угол, приводил себя в порядок, облизывая губы, глотая слезы и остатки лепешки. Викниксор оглядел его с головы до ног и как будто что-то понял. Губы его искривила брезгливая усмешка.
— А ну иди за мной! — приказал он новенькому.
Пантелеев не расслышал, но повернул голову в сторону зала.
— Ты! Ты! Иди за мной, я говорю.
— Куда?
Викниксор кивком головы показал на дверь и вышел. Приводя себя на ходу в порядок и не глядя на ребят, Пантелеев последовал за ним. Ребята минуту подождали, переглянулись и, не сговариваясь, тоже ринулись из класса.
Через полуотворенную дверь Белого зала они видели, как Викниксор открыл дверь в свою квартиру, пропустил туда новенького, и тотчас высокая белая дверь с шумом захлопнулась.
Ребята еще раз переглянулись.
— Ну, уж теперь накатит — факт! — вздохнул Воробей.
— Ясно, накатит, — мрачно согласился Горбушка, и без того болезненно переживавший утрату последней лепешки.
— А что ж… Накатит — и будет прав, — сказал Янкель, который, кажется, один во всем классе не принимал участия в избиении новичка.
Но независимо от того, кто как оценивал моральную стойкость новичка, у всех на душе было муторно и противно.
И вдруг произошло нечто совершенно фантастическое. Высокая белая дверь с шумом распахнулась и глазам ошеломленных шкидцев предстало зрелище, которого они не ожидали и ожидать не могли: Викниксор выволок за шиворот бледного окровавленного Пантелеева и, протащив его через весь огромный зал, грозно зарычал на всю школу:
— Эй, кто там! Староста! Дежурный! Позвать сюда дежурного воспитателя!..
Из учительской уже бежал заспанный и перепуганный Шершавый.
— В чем дело, Виктор Николаевич?
— В изолятор! — задыхаясь, прохрипел Викниксор, указывая пальцем на Пантелеева. — Немедленно! На трое суток!..
Шершавый засуетился, побежал за ключами, и через пять минут новенький был водворен в тесную комнатку изолятора — единственное в школе помещение, окно которого было забрано толстой железной решеткой.
Шкидцы притихли и недоумевали. Но еще большее недоумение произвела на них речь Викниксора, произнесенная им за ужином.
— Ребята! — сказал он, появляясь в столовой и делая несколько широких порывистых шагов по диагонали, что, как известно, свидетельствовало о взволнованном состоянии шкидского президента. — Ребята, сегодня в стенах нашей школы произошел мерзкий, возмутительный случай. Скажу вам откровенно: я не хотел поднимать этого дела, пока это касалось лично меня и близкого мне человека. Но после этого произошло другое событие, еще более гнусное. Вы знаете; о чем и о ком я говорю. Один из вас, — фамилии его я называть не буду, она вам всем известна, — совершил отвратительный поступок. Он обидел старого, немощного человека. Повторяю, я не хотел говорить об этом, хотел промолчать. Но позже я оказался свидетелем поступка еще более омерзительного. Я видел, как вы избивали своего товарища. Я хорошо понимаю, ребята, и даже в какой-то степени разделяю ваше негодование, но… Но надо знать меру. Как бы гнусно ни поступил Пантелеев, выражать своё возмущение таким диким, варварским способом, устраивать самосуд, прибегать к суду Линча, то есть поступать так, как поступают потомки американских рабовладельцев, — это позорно и недостойно вас, людей советских и притом почти взрослых…
Оседлав своего любимого конька — красноречие, — Викниксор еще долго говорил на эту тему. Он говорил о том, что надо быть справедливым, что за спиной у Пантелеева — темное прошлое, что он — испорченный улицей парень, — ведь в свои четырнадцать лет он успел посидеть и в тюрьмах и в исправительных колониях. Этот парень долго находился в дурном обществе, среди воров и бандитов, и все это надо учесть, так сказать, при вынесении приговора. А кроме того, может быть, он еще и голоден был, когда совершил свой низкий, недостойный поступок. Одним словом, надо подходить к человеку снисходительнее, нельзя бросать в человека камнем, не разобравшись во всех мотивах его преступления, надо воспитывать в себе выдержку и чуткость…
Викниксор говорил долго, но шкидцы уже не слушали его. Не успели отужинать, как в четвертом отделении собрались старшеклассники.
Ребята были явно взволнованы и даже обескуражены.
— Ничего себе — монашенка в штанах! — воскликнул Цыган, едва переступив порог класса.
— Н-да, — многозначительно промычал Янкель.
— Что же это, братцы, такое? — сказал Купец. — Не накатил, значит?..
— Не накатил — факт! — поддакнул Воробей.
— Ну, положим, это еще не факт, а гипотеза, — важно заявил Японец. — Хотелось бы знать, с какой стати в этой ситуации Викниксор выгораживает его?!
— Ладно, Япошка, помолчи, — серьезно сказал Янкель. — Кому-кому, а тебе в этой ситуации заткнуться надо бы.
Японец покраснел, пробормотал что-то язвительное, но все-таки-замолчал.
Перед сном несколько человек пробрались к изолятору. Через замочную скважину сочился скупой желтоватый свет пятисвечовой угольной лампочки.
— Пантелей, ты не спишь? — негромко спросил Янкель. За дверью заскрипела железная койка, но ответа не было.
— Пантелеев! Ленька! — в скважину сказал Цыган. — Ты… этого… не сердись. А? Ты, понимаешь, извини нас. Ошибка, понимаешь, вышла.
— Ладно… катитесь к чегту, — раздался из-за двери глухой мрачный голос. — Не мешайте спать человеку.
— Пантелей, ты жрать не хочешь? — спросил Горбушка.
— Не хочу, — отрезал тот же голос.
Ребята потоптались и ушли.
Но попозже они все-таки собрались между собой и принесли гордому узнику несколько ломтей хлеба и кусок сахару. Так как за дверью на этот раз царило непробудное молчание они просунули эту скромную передачу в шелку под дверью. Но и после этого железная койка не скрипнула.
Ленька уже третьи сутки сидел в изоляторе и не знал, что его судьба взбудоражила и взволновала всю школу.
В четвертом отделении с утра до ночи шли бесконечные дебаты.
— Все-таки, ребята, это хамство, — кипятился Янкель. — Парень взял на себя вину, страдает неизвестно за что, а мы…
— Что же, ты, интересно, предлагаешь? — язвительно усмехался Японец.
— Что я предлагаю? Мы должны всем классом пойти к Викниксору и сказать ему, что Пантелеев не виноват, а виноваты мы.
— Ладно! Дураков поищи. Иди сам, если хочешь.
— Ну и что? А ты что думаешь? И пойду…
— Ну и — пожалуйста. Скатертью дорога.
— Пойду и скажу, кто был зачинщиком всего этого дела. И кто натравил ребят на Леньку…