Алексей Оверчук – Тени войны (страница 30)

На улице уже ждало авто.

На набережной Сены мы остановились возле старинного дома, свернули в темную арку и прямо из нее попали в чистенький подъезд.

Киллер позвонил в дверь. Она тотчас открылась. Ослепительно сверкали зеркала на стенах. Из комнаты вышел человек в халате. Врач?

— Чем могу служить? — спросил он по-французски.

— Мой друг. Писатель. Он ранен, — проговорил профессор.

Киллер вытащил меня вперед и размотал полотенца.

Врач осмотрел «ранения».

— Идемте со мной!

Мы переместились в кабинет с медицинским оборудованием.

— Угу! Ловко! Каким-то острым предметом?

— Самопишущим пером, — уточнил Вяземский.

Доктор задел края раны пинцетом, и я ругнулся матом.

— О! Русский писатель ранен орудием производства! — восхитился доктор. — Надеюсь, у юноши фамилия не Пушкин? И ранил его не француз по фамилии Дантес? Очень не хотелось бы нового международного скандала.

Блин! Кому шутки, а кому больно!

— Нет-нет. Травма сугубо бытовая, —подчеркнул тоном Вяземский. — Бытовая, понятно? Он сам себя… неаккуратно. Случайно.

— Сразу две ладони! Оригинально, — снова восхитился врач. — Эти русские такие оригиналы!

— Вот-вот, — с нажимом поддакнул профессор. — Он русский. И уже завтра отбывает на родину… — В руке у Вяземского оказалась пачка тысячефранковых купюр. — Мы очень спешим. Нам нужна ваша медицинская помощь и не более того.

Врач погладил взглядом пачку денег. Когда все лечебные процедуры завершились, он напутствовал:

— Через два дня надо поменять повязки.

— О, конечно!

Мы снова очутились на набережной Сены.

Дул приятный ветерок. Пыхтел по гладкой воде старый прогулочный катерок. Сизое облачко дыма вырывалось у него из кормы и складывалось причудливым узором над водой. Чертили в небе стайки мелких пташек, и крыши домов отливали золотом и зеленью. Я вдохнул полной грудью. Перевел дух. Жив, однако!

— Меня, между прочим, опять чуть не убили, — укорил я профессора.

— Так ведь не убили же! — парировал он. Очкарик-киллер щурился на солнце и о чем-то размышлял.

Профессор оперся на гранит набережной:

— Это был предпоследний агент, Леша. Мог бы и убить. Зачем ты ему про Лубянку брякнул?

— Так вы слушали?

— Еще как! Тебе на митингах выступать, а не в операциях участвовать!.. Ладно, проехали… Думаю, вам следует познакомиться. Это Василий. Мой племянник.

Ах, ну да! Ну да! Скрипач, блин! Чечня…

— Руки подать не могу, — сухо сказал я «скрипачу». — Обе ранены.

— Обойдемся учтивым поклоном, — согласился Василий.

— Григорий Алексеевич! А сдается мне, что оба раза… Нет, три раза! — Я вспомнил убийство в Москве. — Это была обыкновенная подстава с вашей стороны. Вы работаете вдвоем. А я у вас то ли за наводчика, то ли не пойми за кого.

— Ход мысли почти правильный, — не стал возражать профессор. — Только предлагаю перенести обсуждение этой темы в гостиницу.

Мы поехали в «Блэк Стоун».

14

Мы расселись по креслам в номере Вяземского. Размерами он превосходил мою комнату. Тут же была кровать для Василия. Выставили на стол водку, пиво, нарезали черный хлеб, сало, вскрыли банки с тушенкой, щукой в томатном соусе и другие консервы.

— Такое ощущение, — сказал я медленно, — все это только что привезли из Чечни.

— Ты даже не представляешь, насколько прав, — ответил Вяземский. — Василий практически только что из Чечни. Вот приволок мне консервы, как сувенир.

— Да ну! — не поверил я.

— Леша, ты когда в первый раз увидел Василия?

— В Москве. — Я задумался, припоминая число.

— А потом когда ты его увидел в Париже?

— Где-то через два дня. Но как он мог сюда добраться из Чечни?

— Через гуманитарную миссию МЧС. Они ж все время скачут туда-сюда на своих расписных самолетах.

— Логично. Но все равно не верится.

— Ваш подопечный многого не знает, Григорий Алексеевич, — вставил реплику Василий.

— Ну, не суди его так строго. Он же не разведчик.

— И чего я не знаю? — живо заинтересовался я. Василий посмотрел на Вяземского, испрашивая разрешения.

Профессор поджал губы, но дал согласие.

— Тут вот какое дело, Леша. Военная разведка пользуется очень многими каналами для проникновения в Европу. Один из них — всякие гуманитарные миссии, конвои нашего МЧС. Не спрашивай подробности, а то мне придется тебя убить… Но поверь, что мы намного лучше организованы, чем разведка стран НАТО. Наши люди работают везде, в самых разных обличьях. От студентов до клошаров.

— Да не нужны мне ваши тайны! По-моему, вы сейчас пытаетесь отойти от нашей основной темы.

— Сначала выпить! — предложил профессор.

Василий открыл водку, разлил по высоким бокалам для вина. Потом откупорил пиво и распенил по стаканам для воды.

Профессор поднял бокал:

— За Родину!

— Родина нас не забудет, но хрен вспомнит! — добавил Василий известную каждому военному присказку.

— Заправимся, как танки, и пойдем! — добавил я от себя.

Впервые эти люди посмотрели на меня с некоторой долей уважения.

Мы расхватали по тарелкам закуску, и было чудно осознавать, что этот военный пикник мы проводим чуть ли не в центре Парижа. В благоухающей, сытой и спокойной Европе.

Профессор откинулся на спинку кресла и обмакнул салфеткой масляные губы:

— Настало время сказать тебе правду. Держись крепче, Леша… Мы — ликвидаторы.

Ох-ё! Ликвидаторы! Я столько слышал о них на войне. Читал о работе этих ребят в военных журналах. Но и рассказы, и статьи всегда имели какой-то неполный, что ли, вид. Ах, ох, ух, ни фига себе! И какие-то граммы интересных подробностей. В статьях авторы только описывали подвиги ликвидаторов, не вдаваясь в подробности: как пришли? как нашли? куда ушли потом? как подбирают таких людей на службу?

У меня захватило дух. Разведка — самое секретное сообщество людей. Но ликвидаторы — своего рода разведка в разведке. Такой карающий, смертельный поджопник государства всем предателям-перебежчикам. Если реклама — двигатель торговли, то ликвидаторы — последний рубеж лояльности. Каждый разведчик знает, что за предательство его найдут где угодно. Не зря же некий писатель Суворов-Резун до сих пор живет на военной базе англичан.

— Извини, что втянули тебя в это дело, но время от времени нам приходится привлекать людей со стороны. Ты показался нам подходящей кандидатурой. Бывал на войне. Коммуникабельный…

Я скромно молчал.