Алексей Осипов – Письма. Том второй (страница 22)
– Отвечайте – «да или «нет» – как будто на любой трудный, сложный и глубокий вопрос можно ответить подобным образом. Так они кричат вам:
– Ваша книга – вымысел или факт? отвечайте «да» или «нет»?
– Это вымысел, – отвечаете вы, – но…
– Не обращайте на это внимания, – кричит он. – Отвечайте «да» или «нет»?
– Но вымысел, – протестуете вы, – очень определенно связан с…
– Никаких ваши хитроумных выкрутасов, – кричит он, – мы не позволим вам так уклоняться от ответа на вопрос. Отвечайте «да» или «нет»?
Что вы можете ответить таким людям? Что вы можете сделать, кроме как попытаться сдержать ярость, поднимающуюся в вашем горле, чтобы не закричать:
– Будь проклята ваша несправедливость!
[письмо обрывается на этом месте; остальная часть страницы пуста]
Маргарет Робертс
Это стало очень длинным письмом, но я знаю, что в конце слова не помогут. Если бы слова могли помочь, я мог бы найти ответ в одном предложении. Но я не могу.
Осталось сказать самое трудное и самое печальное. Я постараюсь сказать это как можно яснее и осторожнее. Мое убеждение относительно жизни сводится к следующему: каждый из нас – не один человек, а множесво людей, и у каждого из нас не одна, а несколько жизней. Мне кажется, что у меня их уже не меньше дюжины. В моей книге говорилось, что мы – чужие и никогда не узнаем друг друга. Сейчас я верю в это сильнее, чем когда-либо. Очень трудная вещь, которую я пытаюсь сказать сейчас, заключается в следующем: люди дома, которых огорчила, возмутила или ранила моя книга, видят меня в жизни, в которой я перестал жить, видят меня в форме, которая так же далека от меня, как призрак в «Гамлете». Моя книга была вызвана из затерянных колодцев и храмов моего детства – в течение двадцати месяцев этот опыт пылал, формировался и сливался в мир моего собственного творения – мою собственную реальность. Теперь я понимаю, что некоторые люди читали мою книгу не ради реальности, которая сама по себе является реальностью, а ради другой реальности, которая принадлежит миру. Такие люди увидели в книге лишь ожесточенные нападки на людей, живущих в городе, где я родился. Неужели вы думаете, миссис Робертс, что какой-нибудь художник ночь за ночью отдавал тело и кровь какому-нибудь творению с единственной целью – сделать горькую картину жизни? Неужели вы думаете, что если бы реальность, описанная в моей книге, была только той реальностью, которая ходит по улицам, я бы вообще взялся писать?
Я смиренно прошу о следующем: если я должен быть в изгнании, дайте мне надежду когда-нибудь вернуться. Если из-за моей первой книги передо мной захлопнулась дверь, дайте мне хотя бы шанс искупить свою вину. Со своей стороны, я считаю свою работу только начатой – написана лишь первая глава. Мне горько думать, что эта глава вызвала обиду, но, во всяком случае, я надеюсь, что другие главы покажутся прекраснее и лучше тем, кого оттолкнула эта. Справедливости ради должен заметить, что постараюсь подойти к жизни и к искусству с гораздо большей интенсивностью и честностью, чем мне это удавалось до сих пор.
Джулии Элизабет Вулф
Дорогая мамочка:
Все это время был очень занят: проверял сочинения и вообще приводил в порядок университетские дела, которые несколько запустил после выхода книги.
Получил пару писем от Мейбл и еще от кое-кого из Эшвилла, в том числе от Джорджа Маккоя. Я также читал рецензии на книгу, появившиеся в эшвиллских газетах. Рецензия в «Ситизен» просто превосходна, но зато «Тайме», как мне показалось, перешла на личности — без всяких на то оснований. Как писал мне Джордж Маккой, рецензент «Тайме» и кое-кто еще из эшвиллцев «прочитали книгу с местной точки зрения». Но так читать книгу нельзя, писалась она отнюдь не с «местной точки зрения», и никто из ее рецензентов — ни в Нью-Йорке, ни в других городах, на считая Эшвилла, не заметил «местной точки зрения». Они прочитали ее так, как полагается читать книги, и увидели в ней плод творческой фантазии и образ мира, и сочли ее очень честным и волнующим произведением. Надеюсь, вы читали интервью в «Нью-Йорк тайме» и в «Нью-Йорк геральд трибьюн».
Я не живу в Эшвилле уже десять лет, но всегда считал, что, напиши я книгу, я вправе рассчитывать, что жители моего родного города проявят в отношении нее не меньшую доброжелательность и справедливость, чем посторонние читатели. Я очень благодарен тем, кто, подобно рецензенту «Ситизен», отнесся к моей работе честно и благородно, но я не намерен благодарить тех, кто попытался счесть ее семейным дневником и хроникой одного города. Во вступлении к ней я самым недвусмысленным образом заявил, что она — как и серьезная литература вообще соткана из человеческого опыта, но вместе с тем все в ней вымысел: опираясь на конкретный жизненный материал, автор предложил свое собственное видение мира. Рецензент «Таймс» обвинил меня в том, что я «хитрым плетением словес» ухожу от прямого ответа, но я не вилял и не хитрил, а, наоборот, самым ясным и четким образом изложил свое представление о том, что такое художественная литература.
Буду краток: персонажи и эпизоды в книге плод моего воображения и моего творчества,— корнями своими они уходят в человеческий опыт, но жизнь в них вдохнул я. В моей книге нет ни одного эпизода, «списанного» с действительности, я даже не намерен отвечать болванам, которым хочется знать, кого из жителей Эшвилла я вывел в том или ином персонаже. О чем моя книга, сказано в первом же ее абзаце на первой странице, там говорится о том, что нагими и одинокими приходим мы в этот мир, живем и умираем одинокими, так никогда и не умея понять друг друга. Это сказано не о жителях Эшвилла. Это сказано обо всех о тех, кто живет на Севере, Юге, Востоке и Западе.
Наконец, я не могу понять, что, собственно, вызывает протесты у некоторых читателей моей книги? Люди повсюду одинаковы, и мне, издательству «Скрибнерз», нью-йорским читатслям кажется, что в целом они вполне достойные люди. Разумеется, их не назовешь непогрешимыми, и порой они ошибаются, но я пишу о живых людях, плохо разбираюсь в ангелах и святых и поэтому заявляю рецензенту «Тайме» и всем прочим, кто желал бы видеть в книгах небесных созданий, а не людей: пишите о них сами, у меня это не получится. Среди ведущих персонажей моей книги нет ни одного, кто, оказавшись в сложном положении, не сумел бы проявить подлинное величие духа,— те, кто не верят, могут взять книгу и убедиться.
У меня лишь два серьезных сожаления: я мог бы написать книгу лучше надеюсь, в следующий раз это мне удастся, и мне жаль, если она доставила кому-то боль и огорчения. Но с другой стороны, это случилось не из-за того, что в ней содержится, а из-за се неверного прочтения.
Ну вот, пора ставить точку. И волнения, связанные с книгой, и работа в университете отнимают слишком много сил. Подробнее напишу попозже. Насколько я могу понять, моя книга получила прессу, которой уже несколько лет не удостаивался ни один роман-дебют, и поэтому мы надеемся, что она будет иметь читательский успех. Сейчас уже выпускается второе издание. Я пришлю тебе некоторые рецензии, надеюсь, ты получишь представление, как встретил мою книгу широкий мир, и еще надеюсь, что в рецензиях этих не будет ничего такого, что доставило бы тебе беспокойство или неприятные переживания. В моей следующей книге, как и в первой, я уверен, ты хотела бы увидеть то же, что и я сам: хорошую, честную, добросовестную работу. Если мне это удастся, все разумные люди поймут мои намерения, и нам не придется опасаться того, что могут подумать люди неразумные и несправедливые.
Желаю тебе здоровья, счастья и благополучия
Твой сын, Том
Роберту Норвуду
Дорогой доктор Норвуд:
Я хочу поблагодарить вас за чудесные два или три часа, которые я провел с вами на днях. И еще я хочу поблагодарить вас за то, что вы сказали о моей книге. Это очень здорово – знать, книга, которую я написал, вышло в мир, обрела такого друга, и была так щедро оценена.
Я польщен и тронут тем, что вы сказали о ней. Даже если книга не будет продаваться дальше, для меня будет очень важно знать, что вы относитесь к ней так же.
С нетерпением жду новой встречи с вами.
Альберту Котесу
Дорогой Альберт:
Твое имя в письме привело меня в неописуемое волнение. Боюсь, что ни один из нас не является постоянным корреспондентом, но если бы я писал тебе каждый раз, когда думал о тебе последние шесть лет, у тебя сейчас был бы полный багажник моих писем.