Алексей Осипов – Пепел Каупа (страница 7)

Она рассказывала о Пекколе – боге подземного мира, о Потримпо – боге воды, урожая и зелени, о Перкуносе – боге грома, который гневается реже, чем Тор, но бьет не слабее. И о множестве духов.

Эйла говорила: «Земля не требует доказательств. Она знает, кто идет по ней с чистыми руками. И не спрашивает, какой у тебя отец и какая мать. Она берет всех, кто уважает ее.»

Альвар уважал обе веры. Северян – за силу и прямоту. Самбийцев – за связь с землей, за память, которую они несли в каждом шаге. Но выбор между ними так и не сделал.

Он знал саги Халварда и слова Эйлы. Знал обряды обоих народов. Знал, как положить оружие павшему северянину и как оставить у очага хлеб для предков самбийцев.

В нем жило два мира – и ни один не стал единственным.

Может быть, потому что кровь в нем была смешанной. А может – потому что обе веры говорили правду, но каждая о своей стороне жизни.

Возвращаясь в город тишину нарушил Судо:

– Я одного в толк не возьму, зачем северянам те, кто убил твоего отца?

– Не знаю, – коротко ответил Альвар.

– Но если не знаешь, то догадываешься, – вставил Рингис, понизив голос. – Ты же видел, как он на тебя смотрел. Будто ждал чего-то.

– Он ждал не меня, – помедлил Альвар. – Он ждал подтверждения знака, и нашел.

Слова вышли спокойные, но в груди что-то медленно переворачивалось. Непривычная тяжесть. Не страх – и не злость. А ощущение, что шаг, который он сделал сегодня, не получится отыграть назад.

Гирт шел чуть впереди, но слышал их хорошо.

– Они скоро уйдут, – сказал он. – И пусть дороги дальше ведут их, а не нас. Кауп – не место, где бегают за чужими бедами.

– Но беды иногда сами приходят, – буркнул Судо, проведя рукой по шраму на щеке.

Гирт остановился и развернулся к ним.

– Вот именно поэтому никто из вас сегодня больше рта возле помостов не откроет. Ни про знак, ни про северян, ни про то, что он сказал. Пусть старейшины думают, что делать дальше. А мы будем делать то, что должны. Ясно?

Рингис поднял ладони:

– Кто мы такие, чтобы спорить? Язык у меня тяжелый, конечно… но не настолько.

Судо просто кивнул.

Альвар ничего не ответил. Гирт взглянул на него внимательнее.

– А ты? – спросил он тише.

– Понял, – сказал Альвар.

Но внутри понимания не было. Только та же тянущая пустота, что пришла в тот день на зимней дороге и до сих пор не ушла.

Людей в городе уже было меньше: часть разошлась по домам, часть отправилась к очагам. Ночь всегда затягивала Кауп мягко, но неизбежно, как сеть.

– Судо, ты утром на воротах. А вы двое – он бросив взгляд на Альвара и Рингиса, – отдыхать. Ясно?

– Оба кивнули.

Судо и Гирт разошлись.

– Ты правда помнил этот знак? – спросил Рингис. – Или просто хотел ткнуть северянина в его же слова?

– Помнил, – ответил он. – Но не как днем. Не так.

– А как?

Альвар задумался, прежде чем ответить:

– Как будто он всегда был рядом. Только я не смотрел в ту сторону.

Рингис присвистнул:

– Ну и мысли у тебя, Полуволк. У меня таких не бывает. У меня, если что рядом – это обычно эль или проблемы. Иногда и то, и другое.

Они разошлись у очередного костра, Рингис свернул к дому, где его уже ждали. Альвар на миг замедлил шаг, собираясь пойти за ним, а потом повернул в другую сторону. Не домой. К лестнице на смотровой помост. Доски под ногами были местами скользкими. Ночь над Каупом сгущалась, как густеет похлебка, когда ее долго держат над огнем. Огонь в очагах уже был основным светом, а не дополнением. Факелы на воротах шипели, как сердитые кошки. Стражник у лестницы только кивнул, увидев его. За два года тут привыкли: если Полуволк идет наверх вечером – значит, хочет тишины. Наверху ветер был другим. Холоднее, жестче. Он бил в лицо, продувал плащ, но в нем было что-то очищающее – как если бы он выдувал из головы лишние мысли, оставляя самые тяжелые.

Город снизу казался россыпью огоньков. Длинный дом – темным зубчатым силуэтом; помосты у воды – полосой тусклых огней, где еще шевелились люди. Вдалеке, на черной полосе залива, слегка блестела вода. Лес за Каупом был просто стеной тьмы. Альвар оперся ладонью о шершавый остов бревна – того самого, за которое держался утром. Доска под ногами чуть пружинила, но здесь, наверху, все казалось устойчивее, чем внизу, среди разговоров.

Он попытался думать о простом: о том, сколько хлеба осталось у них дома; о том, не пора ли менять ремни на ножнах; о том, сколько рыбы выловят завтра, если ветер не поменяется. Но мысли упрямо возвращались к одному. К обломку древка. К знаку. К словам Торвальда – грубым, таким же прямым, как удар топора: «Теперь он гниет в Хельхейме».

Руки сами сжались в кулаки, костяшки побелели. Нож под плащом давил в бок, как напоминание. Он почти видел, как клинок входит в мясо – не так глубоко, чтобы убить сразу, но достаточно, чтобы рот у северянина наконец закрылся.

Потом – лицо Гирта. Его ладонь на запястье. Короткое движение головой: не сейчас.

Альвар выдохнул, пытаясь выровнять дыхание. Отец говорил: «Удар, который ты наносишь для того, чтобы стало легче, а не потому, что нужно – почти всегда лишний». Халвард редко произносил длинные фразы, но, если произносил – они цеплялись намертво.

– Так и знал, что ты придешь! – вырывая его из потока мыслей, произнес Гирт.

– Хотел побыть один.

– Надеюсь, ты не замышляешь ничего дурного, Полуволк?

Альвар обернулся. Гирт стоял чуть в стороне – дав пространство, но в то же время перекрывая путь мыслям, которые могли уйти слишком далеко.

– Ничего дурного, – отозвался он. – Просто ветер. И тишина.

Гирт фыркнул.

– Ветер – да. Но тишина у тебя внутри слишком громкая. Такое слышно даже отсюда.

Он подошел ближе, остановился рядом, положив ладонь на край бревна. Некоторое время молчал, подбирал слова. Гирт не был из тех, кто бросается разговорами. Когда он начинал говорить, это всегда было чем-то большим, чем простая болтовня.

– Про Халварда, – сказал он наконец. – Про то, что тот северянин выкинул.

Альвар дернулся было, но Гирт поднял руку.

– Не надо, Полуволк. Я видел твое лицо. Видел руку на ноже. И то, что держало тебя – удержало не потому, что ты слаб. А потому что ты хоть и кипишь, но головой еще думаешь.

– Удержал меня ты. Я был готов вогнать нож ему в сердце.

Он перевел взгляд на темный лес.

– Послушай внимательно. Такие слова могут сжечь тебя изнутри быстрее, чем любой костер. Если начнешь принимать их всерьез.

– Я не принимаю, – огрызнулся Альвар.

– Ты живешь между двумя берегами. Между верой северян и землей самбийцев. Между огнем и корнями. Ты носишь нож Халварда рядом с амулетом матери. Ты говоришь их слова – и наши тоже. Но не выбрал, где твое место. А без этого… – Гирт качнул головой. – Жизнь будет бродить вокруг тебя кругами. Без смысла. Без силы.

Альвар опустил взгляд на пояс. Ветер хлестнул в лицо, подчеркивая слова Гирта.

– Я не знаю, кем должен быть, – признался он. – Но знаю, что если выберу одно – потеряю другое.

– Потому так и нужно сделать выбор, – ответил Гирт. – Застой – самая скользкая тропа. Полуволк… человек… самбиец… северянин… все это только слова, если у тебя нет корня. У других он в крови. У тебя – в выборе. Сделаешь его – будешь стоять тверже. Не сделаешь – любой северянин будет швырять в тебя голыми словами, и они будут тебя резать сильнее, чем острое железо.

Он посмотрел на Альвара внимательно и продолжил:

– Твоя вера – не вопрос богов. Она вопрос того, кто ты, когда стоишь один. Сегодня ты хотел рвануться вперед ради мертвого слова. Завтра – может, ради другого. Пока ты не поймешь, где твоя сила, такие слова будут шатать тебя, как лодку в отлив.

Альвар молчал. Гирт говорил негромко, но каждое слово будто падало на внутренний склон и катилось дальше.

– А я… что должен выбрать? – спросил Альвар, хрипло, сам удивляясь этому вопросу.

Гирт слегка усмехнулся.