Алексей Ощепков – Месть за то, что будет. Лог одного дознавателя (страница 5)
Отмечаю продолжающуюся инерцию заполошного утра. Она до сих пор меня подгоняет. Я энергично взбегаю на крыльцо и шумно вхожу в здание. Дежурный вежлив. Он скрыл лёгкое удивление моей одышкой, с приветливой улыбкой кивает мне и тут же, без звука, отправляется за Тимотеусом. Для гостей открыт лишь общий холл внизу и примыкающая к нему библиотека. В келье у приятеля я никогда не был. С наслаждением распластавшись в широком вельветовом кресле, я погружаюсь в прострацию. Такое состояние лишь ненадолго способно подарить удовольствие: довольно скоро сознание начинает бесцельно блуждать по бесконечным стеллажам памяти, что приводит к медленному, но неуклонному нарастанию когнитивного напряжения. У меня нет блаженной анендофазии. Недостаточно у меня и навыков колгуна. Я ловлю себя на отсутствии интереса к событиям. Это мне напоминает, что воля мира просто так никому не даётся.
На фронт сознания выходит мысль: кто-то очень вовремя уведомил преступников из чёрной колы о тумане. Выплеск гейзеров нагревает воды Великой реки, а ниже по течению образуется туман из-за соприкосновения со студёным воздухом. Если получать сообщения о прохождении тёплой воды из мест выше по течению, можно предсказать время тумана. Для этого должны быть подельники с доступом к быстрой связи. А это либо предатели, либо кто-то, кто смог предателей отыскать, чтобы им за доступ заплатить. Такая группа не будет спиливать лишь один обелиск. Нужно раздобыть бульварный листок: какие ещё были или будут события.
⁂
Тимотеус, щуплый невысокий порывистый парень в балахоне и «дикой косынке» послушника Ордена, уже спускается по лестнице. В лице – ни одной примечательной черты; эталонная медиана. Он скромен. Он уже адепт, но продолжает носить старую одежду. Точнее сказать, одежду прежнего покроя. Сама ткань вполне свежая. Есть, правда, вычурность – шляпа, несколько более нарядная, чем можно ожидать от будущего теолога. Орден, естественно, регламентирует цвет и фасон, но вот относительно навершия и окантовки текст документа, видимо, лишён необходимой аккуратности. Яркостью красок и дикостью танца, узор упомянутых частей головного убора ассоциируется лишь со сном при лихорадке. Дикая косынка, пережиток тех времён, когда члены Ордена отличились при освоении восточных прерий, сливается в одеянии адепта и с балахоном, и со шляпой. Косынки, вдруг вспоминаю я, не просто подчинены системе, они абсолютно и строго одинаковые у всех, от послушника первого дня до Главы Ордена. Их нельзя купить или заказать у портного. Их выдают интенданты Ордена. Я неожиданно прихожу к пониманию, что более дорогая ткань одежд адептов уже не может столь идеально сочетаться с косынкой. Имею теперь основания заподозрить, что предпочтение Тимотеусом покроя одежды, приличествующей более низкому рангу, не связано с экономией, аскетизмом или скромностью. Так что, возможно, я поспешил с своей характеристикой. Пока, судя по уже предъявленному, доказать смирение адепта я не могу.
Он не колгун. С ним удобно приворовывать в таверне, так как пассивных подозрений он вызывает меньше, чем мастер Гадешо Штиглиц. Прелесть общения с Тимотеусом состоит в том, что можно опускать целые пласты в риторике, а аффиксы и инфиксы намерений инкрустировать в случайном порядке; формировать взаимное представление о чем-либо на концептуальном уровне это нам почти не мешает. Причина комплементарности заключается в… А я не знаю, в чём она заключается. Адепт на ходу бросает мне вскинутой рукой салют и сразу идёт к выходу, не сомневаясь, что я тут же присоединюсь. Что я и делаю.
– Зри! Махина! – с блеском в глазах он высвобождает из-под балахона правую руку и показывает мне: – Арганорская, – ожидая от меня восхищения, продолжает он. – Смотри, как персты сжимаются!
Действительно. Поддерживая невидимую чашу, мои ладони выражают удивление. Настоящее предплечье Тимотеуса как лапа крупного индюка. А показывает он мне руку портового грузчика. Он с легкостью стягивает с руки макет предплечья с кистью и передаёт мне.
– Она и силу тебе даёт? – спрашиваю, покачивая в руке необычно лёгкую, видимо очень пористую, подложную десницу.
– Нет, конечно, то лишь личина. Муляж, морочащий даже на ощупь – тепло с тела берёт. Мелкую моторику, неоспоримо, губит, но топору или, скажем, кинжалу в деснице не помеха.
– Кинжал? – делаю брови домиком. – Ты что задумал, Тим?
Тимотеус делает сложный жест глазами. Я угадываю: „Музыки моих сфер не понимаешь“. Сам говорит, улыбаясь:
– Разорение веры и закона буду наказывать. Пусть ненавидят, лишь бы боялись.
Мы перестраиваемся в быстром шаге из шеренги в колонну, чтобы я мог идти впереди тараном – улица к центру сузилась, а народу существенно прибавилось. Подумалось: много стало арганорских вещей.
– А как же твой фонарик из свечки? – вспоминаю предыдущее увлечение адепта.
– Возвещаю: сделал. Убедись: пружинка всегда поддавливает огарок к верхней части. Терплю труды ради света истины. Пока просто света. – Тимотеус не только всегда честен. Все неколгуны честны. Он ещё и источник негэнтропии, противоположности хаосу и меры организованности. Мы идём к таверне молча, вдыхая возле кондитерских и булочных и задерживая дыхание возле кожевенных и конюшен.
⁂
Таверна номер три, названия немудрёного и точного, стоит посредине овальной площади в полсотенки шагов в поперечнике. Здание из новых, не мрачное. Не из камня, фахверковое, с толстой улежной соломенной крышей. В таверне два обычных этажа и два чердачных, под высокой крышей с шестью мансардными окнами, каждое – под своей крохой-крышей. Второй этаж шире первого, а чердачный – шире второго. Под окнами закреплены кашпо с незабудками, обёрнутые в чистую мешковину. Нарядно. Это каждый раз обостряет стыд от предстоящего воровства.
– На грошики не разменяете, мастер Жеушо? – подскакивает ко мне мальчишка, протягивая монетку в десятину тэллера. Другая ладошка, лодочкой кверху, попрошайничала.
Мы уже стоим на обширном крыльце-террасе, которое имеет проекцией сверху трапецию: стена фасада перпендикулярна направлению на вершину Великой горы, поэтому ориентацию выхода пришлось сменить типичным в данной ситуации «костылём».
– Нет, – говорю, нащупывая за лентой на шляпе те две монеты, что выделил себе сегодня на день, четвертачок и десятик. Я улыбаюсь, избегая зрительного контакта. Тимотеус, поколдовав со своим мешочком-кошелём, удовлетворяет просьбу пацана:
– Помоги и направь сердце своё, – накидывает лишний грошик.
Мы входим. Внутри глухой шум, ворчание, переругивание. У стойки кассира – сюрприз.
– Полсотни два гроша, любезные, – тускло говорит кассир.
– Полсотни что? – хором не понимаем мы в ответ. Кассир поддельно вздыхает, протягивая ладонь.
– Так… у нас нету, – вру я.
– Без сдачи, – тут же дополняет Тим, не позволив лжи ожить. Это было правдой; малец действительно выгреб нашу мелочь. Стало понятно, зачем.
– Завтра отдадите, – берёт он в руки штуку, проворачивает на ней шестерёнку, штампует, и механика хитро крутится, как акробат на перекладине. Он сделал отсылающее прочь «димитто» – лёгкий толчок воздуха спокойной ладонью, от груди, пальцами вверх.
Отдаёт нам свежий чек:
– Идите.
– Благодарности корзина! – заворожённый аппаратом, послушник указывает на него пальцем: – из Арганора?
Почему-то с недовольством, кассир кивает.
– Подскажите, у кого и где приобрели? – присоединяюсь. Получив ответ и без приключений обманув заведение на пятьдесят два гроша, мы вскоре располагаемся у окна на четвёртом этаже. Подавали уху из окуня и кровяную колбасу с тушёной капустой. Плохое сочетание. Ещё свежий салат из капусты же, с вкраплением яблок. Кроме того – по цельному яблоку и по пинте морса. Плюс хлебная тарелка бесплатно. Остатки хлеба мы по карманам никогда не распихиваем. У меня нет карманов. У Тимотеуса в балахоне – тоже. Он при этом утверждает, что и не стал бы брать, по религиозным соображениям. За кассовые махинации грех я́ на себя беру, в рамках нашей с ним договорённости. Сегодня кроме хлеба в тарелке финансье – миндальные кексы в форме слитков золота. Намёк?
– Тревожные новости, Тим. – Я делаю кошкину лапку и царапаю ладонью воздух, требуя внимания.
– Тревожные-тревожные, – ещё раз сосредотачиваю я жующего приятеля и рассказываю всё, что подметил и осмыслил относительно инцидента с обелиском.
– Вот это крысина… Как дожжь на голову. Если бы Орден имел традицию, а главное, разьрешение от городских властей ставить свои Символы Веры, над ними бы случались надругательства чаще, – в волненьи у Тима проскальзывает акцент с его родных мест.
А дальше конская доза сарказма:
– Вот дожжик кончится, и сразу в нашей канцелярии всё пойдёт на лад.
Я изогнул в вопросе левую бровь.
– Ты знаешь, что мы в Ордене считаем Предков не только Предками, но и Создателями?
Я кивнул. Я уважаю отражение Веры в зеркале души моего друга. А ещё меня беспокоит ощущение, что к нашему разговору начинают прислушиваться. Но кто? Кошки за мансардным окном? Тим пространно рассказывает, что Церковь, Отьство неверящих в нерушимость эфира, а также Орден, к которому принадлежит Тим, исповедуют одну религиозную догму, но её толкования оказываются несовместимыми. Тим ругается:
– Поддельная витрина.