Алексей Ощепков – Месть за то, что будет. Лог одного дознавателя (страница 24)

– Ну да. Пёсъ с ним, – принял я доводы Штиглица. – Наедимся, потом документы поизучаем. Для воронов в одну тарелку соберите немного, пожалуйста.

Кирять так кирять. Закусили тоже хорошо.

– А вы отметили тот факт, что хотя мы давно повязаны жружбой, так сказать, не раз парами едали вместе, втроём трапезничаем впервые? – отметил Штиг.

– Я понужден был, – заявил адепт.

– Ещё жбан возьмём? – спрашиваю. – Отпраздновать такое следует. Я, кстати, с вами, Паскхаль, больше любил «Третью» объегоривать на полтэллера. Вы насытливый. С мастером… нечего было и надеяться на лишнее яблоко.

– Так я и вешу раза в полтора больше, – попытался оправдаться тот.

– Враки! – кипятится Тим. – Я изопью, пожалуй.

– Всё, молчите уж, до завтра, пока не в состоянии сказать нечто такое, что полезнее вашего молчания, – отмахнулся с довольной улыбкой Штиглиц, видя, что нас уже порядочно развезло, – а ты, Джей, лучше спать иди, не дожидаясь новых кувшинов: тебе завтра ещё горе-шпионов высматривать по всему форту, кроме всего прочего. В этом мы тебе помочь не сможем, если только у тебя к завтрашнему утру талант портретиста не прорежется, чему я уже не удивлюсь.

❡

Глава α8. Пять потусторонних фигурантов дознания

Просыпаюсь в султанах табачного дыма. Вижу на уставшем лице Штиглица недавнее прошлое: он читал и переводил, читал и переводил. Курил и писал. Может, и не спал вовсе. Не вставая, я обращаюсь к птице. Получилось; восприятия ответили сращиванием. Думаю, как мне выследить гадов? Я кружу какое-то время в полёте над домом, послужившим им вчера наблюдательным пунктом. Никого, движения нет. Я барражирую над фортом, всматриваясь в лица тех, кто входит и выходит из злачных мест. Долгий полёт захватывает моё внимание, по-хозяйски располагается во всём моём теле и не хочет отпускать. Но, несмотря на такую беспардонность, тоже безрезультатно. Я пробую меморию вчерашнего момента запечатления лиц шпионов. Вот. Воспоминание укрепилось. Делаю усилие, кое понимаю как передачу намерения: ищи!

Я понимаю, что сопряжение расходует нити, частями вытягивая их из клубков. Однако, как, чем, в какой мере белые струны сжигаются – мне не ведомо. Я как нелепый чабан, который не понимает, чем и где питается моя отара, зная лишь, что с утра животных нужно отпустить в долину. Одна особенность помогла начать с этим разбираться. Глядя взором ворона, я могу, посредством упорного всматривания в одну точку, приближать наблюдаемый объект, сужая при этом общий обзор. И вот тогда нить разматывается быстрее. Запомнив это ощущение ускоренного вытяжения нити, я пробую воссоздать его, объединив с повторением недавно отданного ворону приказа поиска. Не уверен, что мне удалось взнуздать активность птицы, но какой-то управленческий механизм я интуитивно уловил.

⁂

Я прекращаю экзерсисы с фамильяром. Устал. Да и не поступает уже мне новой информации; незачем биться головой в закрытую дверь. В итоге, я не знаю, получила птица мой приказ или нет. Я иду к Пансо и прошу его подтвердить время встречи с дознавателем. После – на завтрак.

Подают обертух с облепиховым компотом и яйца. Неплохо. Я прошу принести тарелку остатков вчерашней каши, если таковые окажутся на кухне – мне нужно задать птицам корм. Оказались. Интересуюсь у коллег:

– Какие впечатления от бумаг?

– Очень много явно мусорных данных, – абстрактно сетует Штиглиц.

– На те боже, чо нам негоже, – адепт имеет в виду, что, возможно, Хотц передал нам лишь то, из чего сам не смог извлечь полезное. А также то, что не смог понять.

– Хоть что-то? – Мне не нравится настроение коллег. Я не вижу причин для Хотца сгружать нам балласт. Меня раздражает мутная пелена, которой почему-то окутаны обе реплики нынешнего утра.

– Дело в том, магистр, – пугаясь моей досады, Гадешо берёт на себя труд успокоить меня, – что мы работали часов пять, в общей сложности. Вечером, а потом утром. Устали. Стали подозревать Хотца в двойной игре, не имея на то чётких оснований. Просто потому, что уж больно продувным он выглядит. Малый с двойным дном. Но более всего меня лично начинает удручать, что ваши «полёты» во́роновыми глазами сжирают у вас так много сил. Не замечал за вами раньше такой сонливости. Нитей лжизни много уходит?

Вокруг звуками завтрака булькает обычная жизнь. И я сижу… с воспоминанием, где мир свёрнут в тоннель, воткнутый в чернейшую черноту воронова глаза.

– Уходят, да, – признаю, – но не пугающе быстро. Я пока интегрально не понял суть той функции, которую нити выполняют в связке. Работаю над этим.

– Надо оружие купить. И одежду, – сменил тему Штиглиц. Мы все согласились и некоторое время еди́м молча. Но у меня-то по поводу оружия сомнения! Бойцы из моих товарищей жалкие. С одеждой тоже не всё так просто. Заказывать придётся, а не покупать готовую. Насколько же мы здесь застряли? С другой стороны, следующая наша цель и не определена ещё. Ни в изыскательском смысле, ни в географическом.

У меня, по-видимому, начинается отрезвление после нескольких безумных суток гонки. Или, скорее, побега. Плохо мне. Но жаловаться я не стану. Я, как-никак, старший по званию. Однако, устал я от «смены обстановки», себе врать не буду. Я хочу простого, досужего разговора:

– По поводу местных, – говорю, – я кое-что заметил. У них специальный суффикс для означения, что говорящий сам наблюдал событие, о котором идёт речь. И они его пихают везде, где можно. А где нельзя, указывают на «дырку» под него в реплике. Мы в нашем кругу обычно ставим степень правдоподобности, что даёт больший охват смыслов. А они тут почему-то скатились в рудиментарную, фактически бинарную форму.

– Это влияние маристейцев, – озлобился вдруг Тимотеус. Он набычился брови, выставив лоб щитом. «Готовность и упреждение», понял я.

– ?

– Огнепоклонники. Их гнусная рутина.

– ??

– Чада Маристеи прельщают мнимой прагматичностью.

Адепт поясняет, что толпа «понимает» бинарно: черное или белое, благословенно либо проклято, без полутонов. Отьство этим пользуется. Адепт не вполне внятно объясняет это тем, что Отьство прикрывается формальным зонтиком Церкви, чтобы служить орудием влияния короля Маристеи.

– Прагматичность попросту выгодна. Развитие… – мямлю я.

– Свет наш кормилец! Какое развитие? – яростен Тим.

Он выдаёт тираду достаточно странную, чтобы я посвятил ей отдельный мысле-протокол:

[магистр Жеушо, анализируя реплики адепта Паскхаля] Мой анализ касается, скорее, странностей воззрений со-адептов Тимотеуса, а не служителей маристейского культа. В их подходе я не вижу ничего необъяснимого: поклонение огню, то есть Светилу, естественно. А вот почему таковое может наталкиваться на столь эмоционально яростное неприятие, для меня загадка. Да, это не вполне законно, но кому и когда было не наплевать на закон, если дело касается веры? Адепт говорит, что Церковь ничего конкретного не проповедует. Вещает лишь общие смыслы. «Чтим предков» и в таком духе. При этом Церковь – крупнейший наниматель во всех пяти государствах. Священники сублименарным намёком призывают паству усердно трудиться, будто бы на благо всех, но во имя Предков. Цели никакой не явлено. Орден, к которому принадлежит Тим, «вразумляя», призывает к сотрудничеству с Предками, сиречь Создателями. А Церковь ни к чему, кроме покорности, не склоняет. Это, в выражении адепта, «политическая махина». Отьство же, как и Орден, имеет конкретную программу: Предков игнорировать, заниматься материей. Не оскорблять Предков, не манкировать базовыми обязанностями, но фокусироваться на веществе. А у вещества четыре формы: твердь, океан, небо и огонь. Высшая форма – огонь. Ему и поклоняются, по сути. У них и символ – огонь. ሠ. Кто-то пытается делать вид, что это шуршащее поле благословенных злаков, данных в пищу нам, но на самом деле – это пламя. Пламя есть материя. У отьев – уния с райским, но материальным садом.

– Однако, погодите: у Церкви одна из догм не состоит ли в том, что вечное пламя есть наказание за грехи? – спрашивает Штиглиц.

– Увы: учинился я печален, что служить-то мы тоже не способны! – адепт имеет в виду, что до прямых противоречий доходит, но политическая целесообразность не даёт признать ересь, ослепляет. Задача Церкви – отбирать суверенность у законных самодержцев. И выходит, что с большей уверенностью подлинной свободой обладает банда отщепенцев, нежели бывшая империя.

– Кто «мы»? – спрашиваю. – Маристейцы сами от своей ереси ещё не пострадали? Кощунствуя в адрес и Предков, и Создателей, они отменяют и их порождение, самих себя. Разве не так?

Адепта становится всё труднее понимать. Он говорит об огне и каинизме. Рассказывает, что «секта», скатившись к поклонению веществу, сначала разделилась на четыре части, по числу форм материи. Потом, узрев, что сепаратизм должным образом не преследуется, множество мелких, но талантливых проповедников стали формировать собственные идеологии. Брали они, конечно, очевидные символы. Луна, месяц, растение какое-нибудь важное. А когда обычные для эволюции убийства (слабых «детёнышей» более сильными из того же помёта) вынесли наверх огнепоклонников с их вечным пламенем, было поздно.

– А почему мы этого всего не знаем? – спросил Гадешо.

– В крупных градах отьев гоняют в хвост и в гриву. Но в глуши их подлостью всё залито на два аршина.