Алексей Орлов – Копья Рассвета (страница 5)

Видящий Далеко смотрел на дорогу. Она вела не только через горы. Она вела к самому себе – к той версии, которая сможет постоять не только за себя в темной пещере, но и за других под открытым небом.

Глава 6. Прямое Древо и Кривое Полено

Дорога к племени Стоящих Скал заняла пять дней. Я шел с тяжелой шкурой на плечах, и каждый шаг напоминал о медведе, о пещере, о той силе, что теперь жила под моими ребрами. Имя «Серый Волк» осталось там, в долине моего первого племени, вместе с неуверенностью и раздвоенностью. Я был Видящий Далеко. И я нес с собой доказательство – шкуру, пахнущую кровью и победой.

Племя Стоящих Скал жило не в долине, а на уступах серых горных склонов. Их вигвамы казались продолжением скал, такими же суровыми и неприступными. Люди здесь двигались скупой, экономичной походкой, а разговоры были короткими, как щелчки камня о камень.

Мастер Прямое Древо нашелся у обрыва, под навесом из шкур. Он был стар. Не так стар, как Остролист, но старше Каменной Ладони. Его кожа напоминала потрескавшуюся кору, а в широком, почти плоском лице светились два острых, как наконечники, глаза. Перед ним на грубой колоде лежало незаконченное копье, а в руках он держал обсидиановый отщеп, счищая тончайшую стружку с древка. Он не поднял головы, когда я остановился в почтительном отдалении.

Я положил свернутую шкуру на землю между нами.

– Меня прислали. Меня зовут Видящий Далеко. Мне сказали учиться у Прямого Древа.

Он наконец оторвал взгляд от копья, медленно перевел его на меня, потом на шкуру. Взгляд был оценивающим и абсолютно лишенным тепла.

– Шкура большая. Медведь был старым и глухим, раз подпустил к себе такого? его голос был низким, скрипучим, как скрип ветра в сухих ветвях.

Это была не просьба рассказать. Это было первое испытание.

– Он не подпустил. Я упал к нему в берлогу. Ему это не понравилось.

Мастер хмыкнул, поставил копье.

– Падальщик. Удачливый падальщик. Так и знал. Остролист всегда присылает ко мне дураков с удачей, а не с умением. Разворачивай.

Я развернул шкуру. Вечерний свет лег на темный мех, на страшные шрамы от когтей, на огромные прорехи от ударов камнем и костью. Мастер встал, подошел, наклонился. Он потрогал места ударов, где мех был сбит и заскорузлый от крови.

– Камнем, – констатировал он. – И чем-то острым. Не сталью. Кость?

– Ребро. Старое.

– Глупо. Можно было проще. Он выпрямился, снова посмотрел на меня.

– Но для падальщика – сойдет. Шкура хорошая. Зимой спать буду. Ладно. Остаешься. Будешь поленом.

Я моргнул.

– Поленом?

– Да. Кривым, мокрым поленом, которое мне предстоит выстругать в хоть что-то похожее на стрелу. А пока – таскай поленья. Настоящие. Для костра и для работы.

Так началось мое обучение. Если у Каменной Ладони было молчаливое насилие земли и бега, то у Прямого Древа был насильственный, едкий поток слов, смешанный с нечеловечески точной работой.

День первый. Заготовка древков.

Я таскал срубленные молодые ясени и кизил. Он заставлял меня не рубить их, а сгибать и ломать особым образом, «чтобы волокна остались живыми».

– Сильнее, Кривое Полено! Ты что, из теста слеплен? Твой медведь, наверное, сам на кость наткнулся, чтобы избавиться от позора!

Когда я, наконец, с треском сломал нужную ветку, он тут же бросил:

– Наконец-то. А то я думал, ты его уговорить собрался.

День пятый. Обработка древка.

Я учился снимать кору обсидиановым скребком, не задевая сердцевину. Получалось криво.

– Ох, – вздыхал Прямое Древо, наблюдая.

– Смотрю я на твою работу и понимаю, почему твое первое племя решило от тебя избавиться. Такую палку только слепому врагу в темноте можно всучить. И то, он обидится.

– Меня не изгнали. Меня послали учиться, – огрызался я, стиснув зубы.

– Разницы не вижу. Иди, наточи скребок. Он после твоих рук тупее моего деда.

День десятый. Выравнивание.

Нужно было, зажав древко между двумя деревьями, выправить его над огнем, придавая идеальную прямую форму. Дым ел глаза, я обжигал пальцы.

– Не бойся огня, он тебя не съест! – кричал мастер с другого конца лагеря, даже не глядя.

– Хотя, кто его знает. С твоей-то удачей, он, наверное, попробует. Держи ровнее! У тебя древко кривее, чем твоя судьба!

Диалоги с ним были односторонними. Его реплики – это были либо насмешки, либо короткие, как удар топора, указания.

Вечер, после двух недель.

Я сидел, натирая готовое древко жиром. Руки болели, на ладонях не было живого места. Прямое Древо курил трубку, глядя, как я работаю.

– Расскажи, как ты медведя убил. По порядку. Без прикрас. Как для отчета о плохой охоте.

Я, удивленный, кратко описал падение, медведя, свои действия.

Он слушал, не перебивая. Потом хмыкнул.

– Глупо. Безрассудно. Рискованно. Но… с пониманием пространства. Ты не метался. Ты использовал стены. Это не ум воина. Это ум… ловца в капкан. Не гордись.

– Я и не горжусь. Я выжил.

– Это единственное умное слово, что я от тебя сегодня услышал. Выжил. Для начала – достаточно. Завтра начнем балансировку наконечников. Твои кривые руки, наверное, сделают их лететь задом наперед. Будет весело.

День двадцатый. Первый бросок.

Я стоял с грубо сбалансированным учебным копьем. Мишень – соломенный сноп в двадцати шагах. Я замахнулся, вспоминая все его бесконечные придирки к стойке, хвату, переносу веса. Бросил.

Копье описало дугу и воткнулось в землю в пяти шагах от мишени.

Раздался громкий, искренний хохот. Прямое Древо хохотал так, что давился, держась за живот.

– О-хо-хо! Видел? Видел?! Я же говорил! Оно испугалось цели! Побежало в землю, как суслик!

Мне было жгуче стыдно. Но сквозь стыд пробивалась и ярость. Я молча подошел, выдернул копье.

– Не дуйся, Кривое Полено! – сквозь смех сказал он. – Это прогресс! Хоть не в себя попало! Многие с первого раза в ногу себе бросают. Ну, или в соседа. Иди, бросай еще. Пока твоя рука не запомнит, что она – часть копья, а не отдельное несчастное существо.

Он был невыносим. Но в его невыносимости была странная чистота. Он не сомневался в моей природе, не боялся моих «духов». Он видел только ученика. Плохого, неумелого, смешного. И методично, через насмешки и невозможные требования, выбивал из меня все лишнее. Страх ошибки?

– Ошибайся громче, чтобы все видели, как не надо! Гордыню?

– Какую гордыню? У тебя пока что гордиться нечем, кроме умения падать в медвежьи берлоги!

Как-то вечером, когда я наконец-то попал в мишень три раза подряд, он молча кивнул и сказал:

– Наконец-то. Теперь можно начинать учиться.

– Это… что, все предыдущее не было учебой?

– Нет. Это была уборка мусора. Твои старые привычки, твоя жалость к себе, твои мысли о том, «как правильно». Все это – мусор. Я его вымел. Теперь здесь пусто. Завтра начнем заполнять. Настоящим.

И впервые за все время в его скрипучем голосе не было насмешки. Была усталая, суровая констатация факта.

Я смотрел на свои руки, покрытые мозолями и ссадинами. На прямое, почти идеальное древко, которое я сам сделал. Я больше не был ни Алексеем, ни Серым Волком. Я был почти чистым листом. Кривым поленом, которое мастер Прямое Древо начал обтесывать в нечто новое. И в этой болезненной пустоте была странная, незнакомая свобода.

Глава 7. Кривое Полено и Братья по Копью

Пустота, о которой говорил Прямое Древо, была не метафорой. Это было физическое ощущение. Он выбил из меня все: городскую суету мыслей, нервозность Серого Волка, даже остатки гордости за медведя. Остался только гулкая усталость в мышцах и острое внимание к тому, что было здесь и сейчас: к шершавой поверхности древка в ладони, к свисту ветра, предсказывающему траекторию, к земле под босыми ногами.

Настоящая учеба оказалась в тысячу раз тяжелее «уборки мусора».