Алексей Орлов – Копья Рассвета (страница 2)

Остролист ничего не сказал. Он просто поднял стрелу, вложил ее мне в руки снова и встал сзади, положив свои ладони поверх моих.

– Не думай о силе. Думай о прямой линии. От твоего глаза – к цели. От твоего сердца – к дереву лука. Позволь телу вспомнить полет.

Он направлял мои движения, медленные, как в ритуале. И в этот раз, когда тетива натянулась, дрожь стала меньше. Я отпустил. Стрела улетела, недалеко и не сильно, но воткнулась в землю, а не упала плашмя.

– Видишь? – прошептал Остролист. – Память – в мышцах. Доверься им. Они честнее твоих сомнений.

К вечеру шестого дня я сидел у общего костра, стараясь быть незаметным. Ко мне подсел мальчик лет восьми, с серьезными глазами.

– Правда, что твой дух летал к самым высоким облакам и видел железных птиц? – спросил он без предисловий.

Меня будто обдали ледяной водой. Я посмотрел на Остролиста. Тот спокойно курил трубку, глядя в огонь, будто не слышал.

– Откуда ты знаешь? – осторожно спросил я.

– Дедушка Остролист сказал, что ты принес сны из далекого мира. Мне приснилась вчера птица с огненным хвостом, она ревела, как сто бизонов. Это ты?

В его глазах не было страха. Было жгучее любопытство. И я вдруг понял, что шаман не просто принял мою сумасшедшую правду. Он вплел ее в мифологию племени. Превратил мою слабость – память о другом мире – в потенциальную силу, в знак избранности.

– Это был не я, – честно сказал я. – Но я видел таких птиц. Они… большие и шумные.

– Они вкусные?

Я не сдержал хриплого смешка, который перешел в кашель.

– Нет. Не вкусные. И летать на них не весело. Это как… быть в трясущейся пещере.

Мальчик, удовлетворенный, кивнул и убежал. А я остался сидеть, осознавая страшную и прекрасную вещь. Меня здесь не просто терпят. Меня изучают. Мой грех – моя чуждость – становился частью новой легенды.

На седьмой день, на рассвете, я проснулся от того, что боль в виске стала тихой, фоновой. Я вышел из вигвама и вдохнул воздух, пахнущий хвоей и холодной росой. Я посмотрел на свои руки – руки юноши, с уже проступающими мозолями от лука и топора, которых не было у Алексея.

Я не принял свою судьбу. Нельзя принять то, что обрушилось на тебя, как лавина. Но я перестал отпихивать ее от себя. Я начал ощупывать ее. Как слепой ощупывает новое помещение.

Я был Алексей, душа которого застряла между мирами. И я был Серый Волк, тело которого помнило, как бегать по лесу. Остролист говорил, что нужно сшить эти две кожи в одну. Пока что у меня была только костяная игла. И бесконечно запутанная нить.

Но где-то глубоко внутри, под грудой страха и непонимания, тлела искра чего-то нового. Не надежды даже. Любопытства. Что если… что если эта новая кожа окажется прочнее и честнее старой?

Я повернулся и увидел Летящую Стрелу. Она шла к ручью с кожаными бурдюками. Наши взгляды встретились. На этот раз в ее глазах не было презрения. Было холодное изучение. Как охотник изучает нового зверя.

Она кивнула, едва заметно. Не как другу. Как тому, кого заметили.

И я, к своему удивлению, кивнул в ответ. От имени обоих нас.

Первая неделя закончилась. Урок выживания только начинался.

Глава 3. Уроки земли и камня

Меня определили в ученики к Каменной Ладони. Имя говорило само за себя. Это был мужчина лет сорока, плечи его напоминали валуны, а рукопожатие когда он в знак принятия сжал мое предплечье, могло переломить кость. Он был молчалив и неумолим, как мороз в лунную ночь. Наставник Быстрой Соколихи и, по слухам, ее бывший муж. Мое обучение было не прихотью шамана, а приказом вождя: сделать из «блудного духа» полезную единицу племени или окончательно доказать его никчемность.

Тренировки были не просто тяжелыми. Они были тотальными.

На рассвете – бег. Не по дорожке, а вверх по крутому склону, поросшему колючим кустарником. Легкие Серого Волка горели огнем, но выносливости, закаленной городским жителем Алексеем, не хватало катастрофически. Каменная Ладонь бежал впереди, не оборачиваясь, его дыхание было ровным, как шум далекого водопада. Я отставал, спотыкался, рвал одежду и кожу о камни. Он не ругал. Он просто ждал на вершине, глядя куда-то в даль, а когда я, кашляя, подползал к его ногам, беззвучно разворачивался и бежал вниз. Следующий круг.

Потом – лук. Тысячи выстрелов в день. Пальцы стирались в кровь, плечо ныло так, что я не мог поднять руку к ужину. Каменная Ладонь поправлял мою стойку одним грубым толчком, заставляя меня потерять равновесие.

– Дерево гнется, но стоит крепко. Ты качаешься, как тростник на ветру. Укоренись. Ногами чувствуй землю. Она не бетон, – бросил он как-то сквозь зубы. Слово «бетон» прозвучало странно и чужеродно из его уст. Остролист, видимо, поделился с ним моей «легендой».

Но самыми мучительными были не физические испытания, а уроки тишины. Он мог заставить меня просидеть неподвижно полдня на опушке, «слушая лес». Для Алексея это было адом. Мозг, привыкший к постоянному инфошуму, метался, как пойманная птица: мысли о прошлом, расчеты, воспоминания, страх. Я слышал лишь свое сердцебиение и назойливый писк комаров.

– Ты слышишь тревогу сойки? – внезапно звучал голос Каменной Ладони позади, заставляя меня вздрогнуть. – Она уже кричала три раза. На западе. Там кто-то идет. Не наш. Ты упустил предупреждение. В бою ты бы уже был мертв.

– Какая сойка, что это за зверь? Думал я. А вторая часть меня понимала что это птица и звук я слышал но не обратил на него внимание.

Он не учил меня быть воином. Он пытался стереть Алексея, чтобы дать прорасти Серому Волку. И это было невыносимо.

И на фоне этой ежедневной, выматывающей борьбы была она. Летящая Стрела.

Я видел ее повсюду. Она была воплощением всего, чего я не мог достичь. Ее движения при стрельбе из лука были единым, плавным жестом – выдох, поворот, звон тетивы. Ее смех, когда она тренировалась с другими молодыми воинами, звучал чистым и дерзким. Она была частью этого мира, его плотью и кровью, а я – кривым зеркалом, в котором все отражалось неправильно.

Однажды, когда я в очередной раз промахнулся мимо соломенной мишени, а моя стрела с жалким звуком воткнулась в землю, позади раздался ее голос:

– Стрела твоя тоскует по небу, Серый Волк. Ты держишь ее, как будто боишься, что она улетит. Отпусти. Или ты и правда думаешь, что можешь призвать железную птицу, чтобы она поразила цель за тебя?

Я обернулся. Она стояла, опираясь на свой лук, и смотрела на меня с холодной, насмешливой улыбкой. Ее слова обожгли сильнее, чем любое поучение Каменной Ладони. В них была не просто насмешка над неумехой. В них было презрение к самой моей сути, к тем «дарам», которые, по словам Остролиста, я принес. Для нее я был не загадкой, а слабостью, которую терпят по воле шамана.

Кровь ударила в лицо. Голос Алексея в голове зашептал:

– Объясни ей! Скажи о баллистике, о физике полета, о том, что ты проектировал здания выше этих деревьев!

Но что я мог сказать? На языке племени не было слов для «баллистики». Только для «силы духа», «прямого взгляда» и «милости ветра».

– Возможно, железная птица хоть бы попала в солому, – хрипло выпалил я, ненавидя и ее, и свою беспомощность.

Ее улыбка не дрогнула, лишь в глазах вспыхнул азарт.

– А, так ты еще и с зубами? Хорошо. Докажи, что твои слова стоят больше, чем шелест сухих листьев. Попади. Хотя бы в край мишени.

Я стиснул зубы, вложил новую стрелу, отчаянно пытаясь слиться с телом Серого Волка, вспомнить то состояние потока, о котором говорил Остролист. Я отпустил. Стрела просвистела и вонзилась… в землю, в двух шагах от мишени.

Летящая Стрела засмеялась. Коротко, беззлобно, но от этого еще обиднее.

– Птица твоя, я смотрю, тоже не летает. Может, твой дух слишком тяжел от чужих снов?

Она развернулась и ушла, легкая и невредимая, оставив меня одного с трясущимися руками и жгучим стыдом.

После этого я видел ее чаще. Казалось, она находила особое удовольствие в том, чтобы быть рядом, когда я терпел неудачу. Она не дразнила меня постоянно – только метким, точным словом, как выпускала стрелу. Она могла прокомментировать мою неуклюжую стойку в схватке на тренировочных палках:

– Корни, Серый Волк! Ты дерево или мельница? Или заметить, как я, по старой городской привычке, ищу глазами что-то похожее на часы, глядя на солнце:

– Тень бежит быстрее тебя. Может, догонишь ее?

И самое ужасное – я не мог перестать думать о ней. Ее насмешки становились для меня главным событием дня. Я ловил себя на том, что на тренировках ищу в толпе ее силуэт. Ненавидел ее за презрение. И безумно, отчаянно хотел заслужить хотя бы крупицу ее уважения.

Как-то вечером, когда я, весь в синяках и с мозолями, сидел у ручья и промывал свежую ссадину, ко мне подошел Остролист.

– Рана от стрелы заживает быстрее, чем рана от слова, – заметил он, присаживаясь рядом.

Я не стал притворяться.

– Она презирает меня.

– Она не презирает. Она проверяет. Быстрая Соколиха растила дочь, чтобы та была сильнее любого мужчины в племени. Летящая Стрела видит в тебе вызов. Не воину – нет. Ты пока не воин. Вызов ее картине мира. Ты пришел оттуда, где сила рождается не из мышц и скорости, а из чего-то иного. Она не понимает этого. И потому бьет в самое слабое место – в твою физическую немощь. Чтобы доказать, что ее правда – единственная.»

– А какая моя правда? – с горечью спросил я. – Что я могу рассчитать угол падения стрелы, но не могу ее выпустить?