Алексей Олейников – Чёртов угол (страница 8)
Антон добросил её до въезда на дачные участки. Он бы и дальше повёз – предложил широким купеческим жестом, мол, давай, красавица, но Ульяна представила, что скажет бабушка, когда они с пафосом подкатят к калитке, и наотрез отказалась.
Нет уж, спасибо, дальше она сама, ножками. А ты бы, добрый молодец, валил отсюда подобру-поздорову, пока соседи бабушке не донесли, что внучка разъезжает на квадроциклах. А с виду такая приличная девочка!
Уля представила, как бабушка заходит в комнату, садится на кровать и начинает «серьёзный» разговор о мальчиках, и её закачало. Она слезла на землю. После прыжков на квадроцикле всё тело дрожало, как холодец на танцполе, и это безумно раздражало Улю. Хотя её всё сейчас бесило: и больная нога, и то, что Антон оказался не таким гадом, и то, что ей было приятно, что он её довез, и… вообще всё. Да. Улю бесило всё.
Знакомое, в общем, чувство, здравствуй, старый добрый чёртов мир, ты не даёшь расслабиться. И ещё она хотела забыть то, что случилось на поле, потому что это в голову вообще не помещалось.
Уля дошла до ворот, неловко повернулась и буркнула:
– Ну, я пошла. Спасибо…
– Ага, – сказал Антон. – Точно дойдёшь? Нога уже прошла?
– Нет-нет, всё хорошо! – замотала она головой. – Всё в порядке. Я, короче, пойду…
– Ну давай, – неуверенно сказал Антон. Ему мешала улыбка, которая прилепилась к губам. Уля подумала, что серьёзность ему больше идёт.
– Ага, давай. – Ульяна повернулась и, стараясь сохранять равновесие, торжественно поковыляла на участки.
– Точно всё в норме?
Он ещё, гад, тревожится! Ульяна показала большой палец и с лицом Гарольда, скрывающего боль, двинулась дальше. Зашла за угол сетчатого забора, оплетённого плющом, и почти упала на бетонный столб, который так удачно подвернулся. С облегчением услышала, как мотор зарычал и стал удаляться. Слава всем богам, он свалил! Как же больно-то! Если бы лодыжка могла заявить протест, то это была бы очень громкая публичная демонстрация. Разумеется, несанкционированная. Ульяна растёрла её рукой. Что за дичь сегодня случилась? Сначала на заброшке, с этим дедом Витей, а потом на поле? «Я подумаю об этом завтра, – решила Уля. – Если оно наступит».
Боль неожиданно испарилась. Уля удивилась, опустила глаза и поняла, что водит по ноге тем самым особенным способом, которым водил тот дед в дождевике. Осторожно встала. Перенесла вес на больную ногу. Не больно.
– Вот чудеса, – сказала Ульяна. И торопливо зашагала домой.
Как бы мимо бабушки Леры проскочить, тогда она точно в чудеса поверит.
Она шла разбитой асфальтовой дорогой. Солнце зацепилось уже за верхушки леса, который рос по краю их СНТ. Было тихо – ни души, и Уля шла, машинально считая столбы и оглядывая чужие участки – как это делают все дачники.
СНТ «Мороки» было старинным садовым товариществом, осваивали и распахивали эти бросовые земли ещё в восьмидесятые, обитали сейчас там пенсионеры, и потому далеко не все участки были обнесены профнастилом. Везде торчала рабица, проницаемая для взгляда. Прозрачная жизнь, доступная всем соседям и прохожим, тихая пастораль на шести сотках.
Вот и участок соседки Нины, с фонариками и адскими садовыми гномами, которые выныривали из самых неожиданных мест: из клумбы с петуниями, из зарослей форзиции[2], из раскидистого можжевельника. Гномы притаились под крыльцом, следили за ней своими бессмысленными глазками, они сторожили выходящих из садового туалета и считали капли, падающие в бочку с дождевой водой. Вдобавок Нина имела обыкновение периодически переставлять их. Вот и сейчас гномы выстроились в шеренгу у забора, уткнули курносые пластиковые носы в сетку и тянули к девочке свои коротенькие ручки. Крипота.
Уля сбилась с шага. Возле их дома гудел полицейский уазик. У калитки стояли бабушка Лера и Нина и разговаривали с молодым участковым в голубой рубашке. Бабушка растерянно вертела в руках телефон. Глаза у неё были заплаканы. Участковый задирал фуражку и чесал лоб.
– Валерия Михайловна, вы не волнуйтесь так, наверняка она скоро придёт, – говорил он. – Встретилась с друзьями и засиделась. Это же дети.
– Да какие друзья, мы только приехали!
– Так завела. Это же дети.
– Сергей Сергеич, вы её искать будете?!
– Да не могу я сейчас дело открыть, поймите. – Полицейский снял фуражку и прижал её к груди. – Я вообще мимо проезжал, когда мне позвонили, поэтому и заскочил. По закону в розыск через три дня, а она три часа…
Тут Валерия Михайловна увидела Ульяну и всплеснула руками. Участковый обернулся и победно воскликнул:
– Вот! Я же говорил!
Он торжествующе надел фуражку.
– Уля, ты где была, что с тобой? – трагическим голосом спросила бабушка. – В каком ты виде!
– Бабушка… я… упала… – сказала Ульяна и замолчала. Губы у неё задрожали. Валерия Михайловна подскочила и повела её в дом. Хромота и боль очень удачно вернулись, поэтому Уля хромала и плакала, совершенно не притворяясь.
Вечер прошёл в хлопотах и живописных описаниях. Участковый Сергей Сергеевич уехал, удовлетворившись коротким объяснением – шла, шла, упала, – но от Валерии Михайловны и Нины так просто было не отделаться. Так что Уле пришлось в красках и лицах описывать свои хождения по мукам. Она призналась в малом грехе: что пошла в лес и там свалилась в овраг, пытаясь сфотографировать красивую паутину, которая сверкала на солнце, и тем самым скрыла большой грех – что на самом деле потащилась в заброшенную военную часть – и ни словом не обмолвилась про самый ужасный грех – что её подвёз домой неизвестный бабушке деревенский мальчик на квадроцикле. Почему не позвонила? Так телефон разрядился (он и правда выключился сразу после того видения на поле). Они выплакались, поругались, помирились, обработали травмы Ульяны (дед Витя оказался прав, это был сильный ушиб и ссадины, а не перелом). Бабушка хотела уложить её внизу, но Уля настояла, что будет спать в мансарде.
Принцесса-хромоножка доковыляла до кровати и рухнула в прохладную постель. Зарылась под одеяло. Наконец-то она дома и, кажется, знает, что будет писать завтра. Она поняла: надо ввести ещё одного персонажа! Союзника Алины – возможно, какой-нибудь древний маг Звездобород сможет ей помочь… Возможно… Ульяна ещё пыталась придумывать, но сон подступал всё ближе, мысли путались, и она уснула, так и не дотянувшись до тетрадки. Сон пришёл, прохладный, как вода, и серебристые рыбки закружились вокруг неё, увлекая в мягкую темноту.
Никита вернулся домой поздно. Варя и Вадик довели его до деревни, но дальше он пошёл один. Не хотел, чтобы они к нему домой заходили. Мусора во дворе полно. И ещё дед. Не надо, чтоб с ним лишний раз пересекались. Нет уж, ему и деревенских хватает.
Он уже не сердился на Варьку. Что уж делать, такой характер у девки, куда деваться. Да он и сам виноват, сам сорвался с дерева.
Никита пересёк всю деревню насквозь. Дальше асфальт кончался, и он потопал по грунтовке, уходящей в сторону Семидворья. Голова гудела, в ней что-то дёргалось и шумело. Она была как скорлупа яйца, которое пробует на прочность птенец изнутри. Вот-вот вылупится.
Никита сошёл с грунтовки и двинулся по узкой травянистой дороге, которая поднималась по дну лесистого оврага. Там, в конце подъёма, был дедов дом. Деревья склонялись над дорогой, опускали ветки. Мальчик сорвал осиновый лист, лизнул и прилепил ко лбу. Зачем дед построил дом на отшибе, за краем деревни, Никита не знал. Жутко неудобно. Но дед весь такой был: неудобный, шутник и балабол, ни в какую строку не уложишь, ни в какой мешок не засунешь. Старое шило, пропахшее табаком и кислой кожей. Рожа морщинистая.
Никита миновал вечно раскрытые железные ворота, вросшие в землю. Прошёл по покрытой мхом каменной дорожке, которая вела от ворот к крыльцу. Куча мусора, лежавшая во дворе, сколько мальчик себя помнил, приветственно махала ему метёлками иван-чая и крапивы. Старая сирень простёрла над двором узловатые руки, сжимала воздух сухими пальцами, грозила закату кулачками цветочных бутонов. Крыльцо, крашенное старой белой краской, давно уж просело, припало на сгнившие колени бревенчатого фундамента.
Никита открыл скрипучую дверь, прошмыгнул в тёмные сени и зашёл в комнату. На дощатом коричневом полу при свете голой лампочки, повисшей на чёрном толстом проводе, мальчик увидел деда. Тот лежал на спине, лицо его было спокойно, и только одна рука стискивала ворот потёртой клетчатой рубашки. Старый зелёный брезентовый дождевик валялся у входа. Никита нагнулся и машинально его повесил, не отводя взгляда от деда. Он сразу понял, что случилось.
История третья
Корона бессмертия
1. Дед Горгыч никогда не обрезал сирень
Мобильного у них в доме не было. Удивительно, но дед и без него справлялся. Как-то так выходило, что он всегда был в курсе всех сплетен и новостей, особенно тех, которые его касались. А те, кто хотел встретиться лично, приезжали к нему домой. И, что самое интересное, всегда заставали деда дома – хотя он на месте не сидел. То на пасеку, то на дальний участок, то вообще в леса за каким-то чёртом. И всё время со своей вечной клетчатой сумкой на плече. Сумка была родом из девяностых, сам дед – из пятидесятых, а то и раньше. Словно паук, который протягивает социальную паутину, Виктор Георгиевич, или Горгыч, как его называли, знал всех, и все знали его. Интересно, что грибов и ягод у них в лесах особо не было, всё уже дачники вытоптали, но он всегда притаскивал полные корзины.