Алексей Однолько – Татьяна, Сага о праве на единство 2 (страница 1)
Алексей Однолько
Татьяна, Сага о праве на единство 2
Глава 1. Пять лет спустя
Москва 2030 года мало напоминала ту выжженную пустыню, которую я покинула пять лет назад. Конечно, до довоенного великолепия было ещё далеко, но то, что мы сумели сделать за эти годы, превзошло самые смелые ожидания. Широкие проспекты снова были расчищены, по ним ходили трамваи, работающие на новых биотопливных элементах. Здания восстанавливались не просто как копии прошлого, а как что-то новое, учитывающее все уроки катастрофы.
Мне исполнилось двадцать восемь. За эти пять лет я из девочки-выжившей превратилась в… кого? Лидера? Символа? Иногда я сама не понимала, кем стала. Официально я занимала пост Председателя Координационного Совета Конфедерации, но на деле моя роль была сложнее и противоречивее.
В этот осенний день я стояла на балконе Дома Правительства – так мы называли бывшее здание мэрии, которое стало центром новой власти. Внизу, на площади, собирались люди. Сегодня мы праздновали пятую годовщину создания Альянса. Праздник получился двойственным – с одной стороны, гордость за достигнутое, с другой – острое понимание того, сколько проблем ещё предстояло решить.
– Татьяна Михайловна, вам пора, – мягко сказала Лена, подходя ко мне. Она выросла в эти годы, стала моей главной помощницей, а по сути – правой рукой. В двадцать три года она была умнее многих пятидесятилетних, но при этом сохранила ту искренность, которая так привлекла меня в ней изначально.
– Знаешь, Лена, иногда мне кажется, что пять лет назад всё было проще, – сказала я, не отрываясь от созерцания площади. – Тогда был понятный враг, понятная цель. Сейчас… Сейчас приходится выбирать между разными оттенками правильного.
– Вы об инциденте в Новосибирске? – осторожно спросила Лена.
Я кивнула. Новосибирский инцидент стал символом новых проблем, с которыми столкнулась наша Конфедерация. Месяц назад там произошёл серьёзный конфликт между "старожилами" – теми, кто выжил в первые годы после войны, и "новорождёнными" – детьми, появившимися на свет уже в послевоенном мире. Дети росли в совершенно иных условиях, с иными ценностями и представлениями о жизни. Для них война была историей, а не травмой.
Спор начался из-за памятника. Совет ветеранов Новосибирска решил установить монумент жертвам войны в центре города. Молодёжь воспротивилась, заявив, что "пора перестать жить прошлым" и что место лучше отдать под парк развлечений. Конфликт перерос в открытые столкновения, и нам пришлось вводить миротворческие силы.
– Мы не можем заставить их помнить, – сказала я вслух, больше для себя, чем для Лены. – И не можем заставить забыть. Как найти баланс?
– Возможно, сегодняшняя речь поможет найти ответ, – предположила Лена. – Люди ждут от вас мудрости.
Я улыбнулась горько. Мудрость… В двадцать восемь лет я чувствовала себя одновременно древней старухой, видевшей слишком много, и неопытной девочкой, которой предстоит ещё больше узнать.
Мы спустились в зал заседаний, где меня ждали остальные члены Совета. За эти годы состав сильно изменился. Михаил Воронов по-прежнему возглавлял Комитет по восстановлению инфраструктуры, но теперь рядом с ним сидели новые лица. Дмитрий Северов, тридцатидвухлетний физик, который стал настоящей звездой нашей науки. Анна Петрова, как и прежде, отвечала за здравоохранение, но теперь её департамент столкнулся с новыми вызовами – не только лечить раненых, но и решать проблемы демографии и генетики.
Новым лицом была Мария Волкова, сорокалетняя историк, которая возглавила "Движение памяти" – общественную организацию, призванную сохранить культурное наследие довоенного мира. Она была умна, принципиальна и очень не любила компромиссы. Между ней и Дмитрием часто возникали споры, которые отражали более глубокий конфликт между традицией и инновациями.
– Итак, – начала я, усаживаясь во главе длинного стола, – давайте обсудим ситуацию перед сегодняшним выступлением. Дмитрий, как дела с Проектом "Феникс"?
Проект "Феникс" был нашей попыткой создать принципиально новую энергетическую систему, основанную на биотехнологиях. Идея заключалась в том, чтобы использовать генетически модифицированные водоросли для производства электричества. Это было революционно, экологично и очень спорно.
– Технически мы почти готовы к запуску первой экспериментальной станции, – отчитался Дмитрий, его глаза горели энтузиазмом. – Эффективность превзошла все ожидания. Мы можем получить энергию в три раза дешевле, чем сейчас, и при этом полностью исключить вредные выбросы.
– Но? – я услышала это "но" в его интонации.
– Но есть проблемы с общественным мнением, – вмешалась Мария. – Люди боятся "новых мутаций". После всего, что мы пережили, слова "генетические модификации" вызывают панику.
– И не без оснований, – добавила Анна. – Мы до сих пор не до конца понимаем долгосрочные последствия радиационного воздействия. Добавлять к этому ещё и биотехнологические эксперименты…
– Анна, мы не можем всю жизнь жить в страхе, – возразил Дмитрий. – Да, есть риски, но есть и огромные возможности. Если мы не будем развиваться, мы застрянем в каменном веке.
– А если будем развиваться неосторожно, мы можем вызвать новую катастрофу, – парировала Мария.
Я слушала этот спор, который повторялся уже несколько месяцев, и понимала, что за ним стоят фундаментальные разногласия. Дмитрий представлял новое поколение учёных, которые верили в силу технологий и считали, что человечество должно идти вперёд, несмотря на риски. Мария и её сторонники выступали за осторожность, за сохранение того, что уже есть.
– А что думают сами люди? – спросила я. – Проводились ли опросы?
– Да, – ответила Лена, листая документы. – Результаты неоднозначные. Среди молодёжи поддержка составляет семьдесят три процента. Среди тех, кому больше сорока – только тридцать один процент. В целом по Конфедерации – ровно пятьдесят процентов "за" и пятьдесят "против".
– То есть, общество расколото пополам, – констатировала я. – Именно это меня и беспокоит больше всего.
Михаил, который до этого молчал, наконец заговорил:
– Татьяна, помнишь, что ты говорила пять лет назад? Что наша сила – в единстве. Мы не можем позволить себе раскол.
– Но мы не можем и игнорировать разногласия, – ответила я. – Может быть, проблема в том, что мы пытаемся принимать решения сверху? Может быть, пора дать людям больше самостоятельности?
Эта мысль витала в воздухе уже давно. За пять лет Конфедерация сильно выросла и усложнилась. То, что работало для небольшого альянса выживших, могло не подходить для сообщества в несколько миллионов человек.
– Ты предлагаешь децентрализацию? – уточнил Дмитрий.
– Я предлагаю подумать об этом. Возможно, каждому региону стоит дать больше автономии в принятии решений. Если Новосибирск хочет экспериментировать с биотехнологиями – пусть экспериментирует. Если Екатеринбург предпочитает традиционные методы – их право.
– Но как быть с общими стандартами? С безопасностью? – забеспокоилась Анна.
– Это сложные вопросы, – согласилась я. – Но простых ответов у нас нет.
Разговор прервал сигнал – время выходить к людям. Я поднялась, поправила простое синее платье (я принципиально избегала официальной формы, предпочитая выглядеть как обычный человек) и направилась к выходу.
– Татьяна, – окликнула меня Мария, когда мы шли по коридору. – Можно личный вопрос?
– Конечно.
– Ты когда-нибудь жалеешь о том, что стала лидером? О том, что не можешь жить обычной жизнью?
Я остановилась. Это был действительно личный вопрос, и очень болезненный.
– Знаешь, Мария, иногда я думаю о том, какой была бы моя жизнь, если бы войны не случилось. Обычная девушка, возможно, замужем, с детьми, с работой, которая не определяет судьбы миллионов людей. Но потом я понимаю – той девушки больше нет. Война изменила всех нас. И если я могу использовать эти изменения для блага других, то у меня нет права жалеть.
– А личное счастье?
– Личное счастье… – я задумалась. – Знаешь, я научилась находить его в маленьких вещах. В том, что каждый день в нашем мире рождаются здоровые дети. В том, что вчера в Самаре открылась новая школа. В том, что сегодня я увидела улыбку на лице мальчика, который пять лет назад едва выжил в блокаде.
Мы дошли до выхода на площадь. За дверью слышался гул голосов – тысячи людей ждали моего выступления. Я почувствовала знакомое волнение, которое всегда охватывало меня перед публичными выступлениями.
– Кстати, – добавила я, прежде чем выйти, – у меня есть новость, которую я хотела сообщить сначала вам, а потом народу.
– Какая? – хором спросили Лена и Мария.
– Мы получили сигнал из Стокгольма. Не автоматический, а от людей. Европа жива.
Тишина, которая воцарилась после моих слов, была красноречивее любых восклицаний. Мы знали, что где-то в мире могли остаться другие очаги цивилизации, но это было первое подтверждение.
– Это… это меняет всё, – прошептала Лена.
– Да, – согласилась я. – Но об этом позже. Сейчас меня ждут люди.
Я вышла на площадь под аплодисменты. Тысячи лиц, устремлённых на меня, тысячи судеб, которые зависели от решений нашего Совета. В толпе я видела всех – от седых ветеранов войны до малышей, сидящих на плечах у родителей. Это был наш народ, наше будущее.