Алексей Новиков – Перепросмотр (страница 4)

Занятия в бассейне я не прекращаю. Мне нужно научиться плавать, и я нахожу в себе силы, чтобы опять залезть в воду. Продолжаю обучение. Сначала учусь плавать с доской. Потом пытаюсь плыть без доски. Страх воды неизбежно отступает. Мне даже начинает нравиться плавать. Пробую, пытаюсь снова и снова, день за днём. Так я и научился плавать.

Как и всех ребятишек моего возраста, меня записали в ближайшую школу №25 и отправили в первый класс. Первых классов было несколько, а мой – 1 «Б». Класс большой: нас 35 человек. Я узнал, что в годы Второй мировой войны здание школы использовалось как госпиталь, вплоть до 1 сентября 1945 года. Бюст в честь девушки-партизанки Зои Космодемьянской стоит во главе школы. В 1962 году здесь впервые стали углублённо изучать иностранные языки.

Так как мама в школе изучала английский, то меня тоже записала в подгруппу по изучению английского языка. Когда у нас стоял урок иностранного языка, класс расходился по двум направлениям. Я не люблю изучать иностранный язык, потому что не понимаю, для чего он мне нужен. Никто из нас не говорит на этом языке после урока и во дворе тоже.

Одной девочке в классе особенно тяжело даётся изучение английского языка. Её со слезами перевели в подгруппу по изучению немецкого. Думаю, ей просто не нравится учиться, потому как и по другим предметам у неё есть двойки.

Больше всего я люблю в школе русский язык, литературу, математику и правописание. Мне нравится выводить прописные буквы под углом в специальной разлинованной тетради. Я старательно вывожу строчные буквы в слова и целые предложения. Мой почерк и тетрадь являются образцом для многих детей. Учитель часто показывает мою тетрадь в пример самым нерадивым ученикам. Говорит: «Смотри, если у Алёши получается, и у тебя получится!» Я не понимал, почему у остальных не получается запомнить все эти правила, стандарты и начать писать правильно…

В первом и втором классе (в 1989—1990 годах) я, как и все ученики и ученицы в школе, являлся октябрёнком. Я носил школьную форму и значок на груди. У мальчиков формой был тёмно-синий костюм, у девочек – чёрно-белый фартук.

В классе со мной учится мальчик из моего дома, рыжеволосый Андрей. Мы делаем у него уроки и играем в настольные игры.

Ещё я дружу с двумя девочками в классе: одна темноволосая, другая светловолосая. Мы всегда играем вместе на переменках, смеёмся, затем пишем всякие записки друг другу на уроках. После школы мы идём вместе, нам по пути. Я домой, а они идут дальше на «болото» – в частные дома. А иногда, когда мама разрешает, я хожу к ним в гости. Мы дурачимся и делаем вместе домашние задания.

Я люблю гонять мяч по площадке. Мы играли на хоккейной коробке с ребятами со всей округи.

В моём подъезде на пятом этаже живёт девочка постарше, я к ней иногда ходил в гости. Когда я пришёл в очередной раз, мы сначала играли в комнате, тренькали на гитаре, веселились. Затем я предложил ей показать друг другу свои писи. Стесняясь и краснея, мы сделали это, но быстро, только на секунду, а потом сразу натянули обратно трусы. Я впервые увидел писю у девочки и удивился, что она совсем другая. Я вообще ничего не понял, хотя было жутко интересно. Я не стал спрашивать её ни о чём, а сам думал, почему у меня пися снаружи, а у неё внутри. Я весь раскраснелся от стыда за возникающие мысли и решил усмирить своё любопытство. Ведь пися для того, чтобы писать! Ну, разные. И пусть!

Мама отправила меня одного в детский лагерь «Лесная страна». Я бывал в этом лагере раньше. Тогда я был вместе с мамой, она была вожатой. Располагается лагерь в лесу за городом. Такое чувство, что я здесь не бывал до этого. Может, это другой лагерь с таким же названием? Здесь столько мошкары и комаров, что я оказался весь покусанный с ног до головы, причем с самого первого дня. А ещё меня укусил овод в ухо, поэтому оно постоянно зудит. Я расчесал его настолько, что оно стало больше в полтора раза. В медпункте меня осмотрели, сказали, что лучше съездить в городскую больницу и вызвали родителей. Я уехал и сказал маме, что не хочу возвращаться обратно. Меня уговаривали вернуться, но от одной мысли, что я снова буду искусанным, меня передёргивало. Я пробыл в лагере от силы неделю, но и этого времени оказалось бесконечно много. С этого момента мне стали отвратительны комары и всякие мухи кусачие. От одного комариного писка меня всего начинает трясти, и я устраиваю в комнате охоту на них. Пока всех не перебью свернутой газетой или руками, не ложусь спать.

Мы переехали на улицу Коммунаров, это недалеко от прежнего места. Маме нравится жить рядом с центром города, поэтому выбирала дом поближе. Квартира оказалась коммунальная, трёхкомнатная. На третьем этаже. Мы заняли две комнаты, третью занимают старенькие бабка и дед, кажется, они татары. Почему мы переехали? Этого я не понимаю. По-моему старая квартира лучше, да и никто с нами там не жил, в отличие от этого места.

17 апреля 1990 года родилась моя сестра Маша. В моей жизни появился папа Саша. Мама вышла за него замуж. Для Маши он родной по крови и мне стал родным. Так получилось. Мама взяла фамилию папы Саши и стала Лобанова. Я остался со своими фамилией и отчеством, всё тем же Новиковым Алексеем Петровичем.

Только сейчас я задумался: почему у меня такая фамилия и отчество? Моего биологического папу я не знал, он ушёл, когда я был маленький. Подробностей произошедшего я не помню. Куда он делся и почему? Это мне тоже неизвестно. Помню фото, которое мама хранила отдельно от фотоальбомов. На фото мне меньше года, я лежу на папиных руках, и мама рядом. А может, и наоборот: я на маминых руках, а он рядом. Не помню точно. Других фото я не видел. Наверное, их и нет. Спрашивать маму я не стал, захочет – сама расскажет. Где мой биологический папа сейчас, я не представляю. За все эти годы он не появился.

Я ничего не стал менять, привык к своей фамилии. А по отчеству меня никто не называет, не дорос ещё. Я не вкладываю особого смысла в ФИО. У меня несколько отстранённое отношение к ФИО. Это те слова, которые отождествляются со мной, но не являются мной. Это словно шкурка яблока, которая имеет совсем другой вкус, нежели само яблоко. Если у меня от рождения выработался рефлекс отзываться на свои ФИО, то зачем их менять? Чтобы только больше себя запутать? Когда кто-то ко мне обращается, то они словно прикасаются к моей оболочке, чтобы я обратил на них внимание. Зачем же менять эту оболочку, если она всех устраивает? Если я захочу что-то поменять, то буду меняться сам – внутри этой оболочки. Выходит, что замена ФИО больше нужна окружающим, нежели мне самому. Я не исключаю, что можно изменить ФИО, но для этого нужна веская причина. Размышляя над этим вопросом, я решил, что это не главное в жизни. А что главное? Ну, уж точно не это. Если меня это раньше не беспокоило, то и сейчас не должно.

Проживание в коммуналке меня не радовало. Татары, живущие с нами, к старости накопили свои привычки, которые очень меня беспокоили. Например, они любили варить потроха животных по пять часов. Этот зловонный запах проникал во все щели. Не останавливали запах ни одеяла, ни покрывала, герметично просунутые в дверные щели. Я обмотал полотенце вокруг головы четыре раза и вышел посмотреть на кухню, что там под крышкой высокой кастрюли стоит часами на газу. Но только я приподнял крышку, как меня чуть не стошнило в полотенце, поскольку на вид это было не лучше, чем на запах. В огромной кастрюле плавала шкура, кишки. Я хотел поскорее закрыть крышку и убежать подальше. Смрад этот прошибал даже четыре намотки махрового полотенца вокруг носа и рта, слизистую глаз разъедало будто хлоркой. Жуть. Как они сами это выносят? Непонятно. Ничто не может остановить рвотный рефлекс. Приходится идти на улицу и гулять всё это время, плюс время, пока этот запах выветрится из комнат. Подобное отвращение я испытывал в садике при виде столовских котлет. Оказалось, что те котлеты в садике имели не самый отвратительный запах по сравнению с этой едкой вонью от вареных потрохов. Татары увидели, как меня выворачивает от запаха и стали чаще варить потроха. Им не нравится соседство с нами, и они всячески пытались выжить нас отсюда. Дед-татарин ходит в общий туалет по-большому и размазывает свои испражнения по стенам туалета так, что понятно, что это не случайные брызги, а целенаправленное вредительство. Возможно, у них есть какая-то причина на эти злодеяния, но я её не знал и не понимал, почему эти престарелые люди так себя ведут. Они общаются между собой на татарском языке.

В нашем подъезде постоянно собираются подростки. Курят, пьют пиво и горячительные напитки, поют песни на гитаре, шумят и ведут себя вызывающе. Они чувствуют себя уверенно, потому что приходят к Андрею, парню с нижнего этажа, и, поскольку дома у него курить нельзя, они все торчат между этажами на подоконнике. Думают, что имеют полное право находиться в этом подъезде и так себя вести.

Когда я иду с улицы домой, то мне приходится пробираться сквозь эту толпу на лестничной площадке. Папа им сказал по-хорошему, чтобы они тут не собирались, потом ещё раз сказал и ещё. Они не слушали. Подростки втихаря перерезали телевизионный кабель в нашу квартиру – в отместку. Это стало пиком терпения папы. У него не выдержали нервы. Он матерился, кричал перед входной дверью и рвался к ним в подъезд. Мама загородила ему проход в подъезд. Дверь и пара замков удерживали его. Он продолжал свою брань, я впервые видел его таким. Он хотел выйти с ножом в подъезд и всех разогнать силой, по-плохому. Готовность на поножовщину его не смущала, он не боялся сесть за это в тюрьму, – настолько это было невыносимо для него. Я мог это понять. Но с другой стороны, это казалось первобытным и диким. По факту вышло, что весь его гнев обрушился на нас, а не на них. Подростки его не видели, только слышали и подзадоривали из-за двери: «Давай-давай, выходи. Что застрял там?» Конфликт поколений. Все стихло само собой, силы у противоборствующих сторон иссякли. В итоге конфликт ограничился словесной перепалкой через дверь. Подростки ушли и больше здесь не появлялись. Кабель телевизионный папа отремонтировал, спаял и замотал изолентой.