Алексей Новиков-Прибой – В бухте «Отрада» (сборник) (страница 41)
На присяге несколько человек срезались. Инструктор выругался, но, к удивлению всех, никого не ударил. Он прочитал нам вслух несколько параграфов из устава и начал объяснять их своими словами:
– Примерно присяга… Вот вы не ответили насчет ее, а ведь она – это главное на службе. Раз дал присягу, значит – баста: человек с головой и потрохами уже принадлежит царю-батюшке. Не ропщи, стало быть, ни на что. Голод и холод переноси. Потому что это – военная служба, а не свадьба…
Он продолжал дальше произносить несуразные слова, а нам казалось, что мы от них только глупеем.
– Поняли, головотяпы, что я говорил? – закончил Храпов и посмотрел на нас с такой враждебностью, как будто мы были неисправимыми злодеями.
– Так точно, господин обучающий, – ответили новобранцы хором.
– А теперь… Эй ты, морда теркою, повтори то, что я сказал вам, – обратился он к новобранцу Быкову, у которого лицо было изрыто оспою.
Тот вскочил, зашевелил толстыми влажными губами, но ничего не сказал.
– Я от тебя ответа жду, а ты, точно корова, только жвачку жуешь…
– Так что, окромя государя, часовой никому не должен отдавать винтовки, – выпалил, наконец, Быков и сам испугался.
– Вот тебе на! – вскрикнул Храпов и, ядовито улыбаясь, обратился к нам: – Полюбуйтесь на этого молодца! Ты ему про мачту-грот, а он себе палец в рот. О чем я вчера говорил, он мне сегодня повторяет. Ну, как есть бревно! А ведь, ежели правильно рассудить, должен бы умным быть. Гляньте-ка на его рожу: сам черт на ней арифметику выписывал.
Инструктор повернулся к Быкову и, склонив голову набок, прищурил один глаз:
– У тебя мамаша есть?
– Есть.
– Где она?
– В деревне осталась.
– Ты, может быть, по мамашиной сиське соскучился, дитятко неразумное, а?
Новобранец стыдливо потупился.
– Я тебя выправлю! – сказал Храпов и кулаком ударил новобранца в подбородок так, что у того щелкнули зубы.
Инструктор пытливо осмотрел нас и остановил свой взгляд на Капитонове.
– Кто у тебя экипажный командир?
Мой сосед вздрогнул и рванулся с койки.
– Его высокоблагородие капитан первого ранга… ранга… ранга Борщов.
– Брешешь!
Капитонов назвал еще какую-то фамилию.
– Молчи уж! – оборвал его Храпов. – Недорубленный! Послушай вот, что тебе Стручок скажет.
Стручок ответил скороговоркой:
– Его высокоблагородие капитан первого ранга Капустин, господин обучающий.
– Молодец, Стручок!
– Рад стараться, господин обучающий.
– А ты, кукла заморская, поди сюда! – крикнул инструктор Капитонову.
Зная, зачем его зовет Храпов, новобранец приближался к нему медленно, дико озираясь, точно ища себе спасения. Широко раскрытыми глазами мы следили за инструктором, ожидая, что он применит к виновнику какое-нибудь новое наказание. В этом деле изобретательность у него была поразительная. И действительно, так и случилось. Он постучал кулаком по голове новобранца и прислушался. Потом постучал по деревянной табуретке и, наклонившись, также прислушался. После этого он значительно посмотрел на нас и заявил:
– Одинаковые звуки получаются. Стало быть, голова у него деревянная. Попробую приложить ему пластырь на шею. Иногда это помогает.
Капитонову было приказано нагнуться. Он сделал это покорно и безмолвно. При каждом ударе по шее его голова тыкалась вниз. Раза два он падал на колени, поднимался и снова становился в прежнюю позу. Возвращаясь на свое место, он в довершение всего зацепился за чьи-то ноги и споткнулся.
– Тюлень! – рявкнул ему вслед Храпов.
Словесность продолжалась. И чем дальше она шла, тем злее становился инструктор. Те, кто на чем-нибудь сбивался, подвергались наказаниям, какие только приходили ему в голову. И многие с ужасом смотрели на его сухое и усатое лицо. Спустя полчаса у двоих были окровавлены лица, трое стояли на матросских шкафиках, выкрикивая:
– Я дурак второй статьи!
– Я дурак первой статьи!
– Я глуп как пробка!
В то же время один из новобранцев, засунув голову в топку голландки и называя свою фамилию, произносил под суфлерство инструктора:
– У Пудеева кобылья голова… Он словесности не знает… Скорее можно свинью научить на белку лаять, чем из него сделать матроса…
И к каждой фразе он прибавлял самую отъявленную матерщину.
Меня все больше и больше удивлял Храпов. Нам известно было, что он происходит из крестьян Тверской губернии. Что он усвоил за шесть лет флотской службы? Строевое учение, имена царствующего дома – царя, царицы, их детей, вдовствующей царицы, великих князей. Но для этого не нужно было иметь много ума. И все же этот малограмотный человек, который с трудом мог нам объяснить морской устав, считал себя в сравнении с нами великим человеком. А мы для него были какими-то неразумными существами. Издеваясь над нами, он упивался своею властью. Я посмотрел на новобранцев, забитых и жалких, и подумал: неужели впоследствии и из них кто-нибудь выйдет таким же жестоким, как этот инструктор? А он, обрывая мои мысли, задал мне вопрос:
– Что такое знамя?
На это, вызубрив весь устав почти наизусть, я ответил без малейшего затруднения. Мне приказано было сесть. Храпов взялся за Капитонова:
– Теперь ты повтори, что он сказал.
Капитонов встрепенулся:
– Знамя… хоругва…
– Ну? – не отставал от него Храпов.
Капитонов, напрягая мысли, морщил лоб. Губы его посинели, в глазах светился животный страх. Наконец, сокрушенно мотнув головой, он забормотал:
– Потому, живота не жалея… святая хоругва, до последней крови… Часовой…
Храпов остановил его:
– Стой ты, дубина стоеросовая! Ну, чего ты мелешь? Нет, измучился я с тобой совсем. Ты хоть пожалел бы мои кулаки: отбил я их об твою дурацкую башку. А все без толку. Тебя, видно, учить, – что на лодке по песку плавать…
И, не желая затруднять себя больше, он обратился ко мне:
– А ну-ка, смажь ему разок по карточке. Да по-настоящему, смотри!
Я отказался выполнить такое приказание.
Храпов стиснул зубы и ощетинил усы. Сухое лицо его стало багровым. Он жестко посмотрел на меня, а потом уставился, словно гипнотизер, напряженным и неподвижным взглядом на Капитонова. У того от страха задергалась нижняя губа. Последовал приказ с хриплым выкриком:
– Капитонов! Если он не того, то ты привари ему пару горячих!
– Есть, господин обучающий!
Ко мне повернулось лицо Капитонова, мертвецки бледное, как маска, и на момент я увидел его глаза, бессмысленно округлившиеся и пустые, точно он внезапно ослеп. Правая его рука откинулась с необыкновенной быстротой, словно он боялся упустить удобный момент для удара. Не успел я произнести ни одного слова, как голова моя мотнулась в одну сторону, затем в другую. Из глаз посыпались искры, зазвенело в ушах.
– Мерзавец! За что ты меня ударил? – задыхаясь от негодования, крикнул я в диком исступлении. Я упал на койку, но сейчас же вскочил. Все мое существо охватило одно безумное желание – броситься на Капитонова и рвать его, рвать до тех пор, пока не истощатся последние силы. Но он сам свалился на пол, как подкошенный, и над ним, яростный и страшный, стоял Псалтырев, ожидающе глядя на инструктора. Все это произошло, как в бреду, и до моего сознания донесся резкий голос:
– Разойдись!
Я увидел удалявшуюся из камеры спину Храпова.
В эту ночь я долго бродил по двору, осыпаемый холодным снегом, с болью в голове и с горечью в сердце.
Было уже поздно, когда я вернулся в камеру. Газовые рожки, наполовину привернутые, горели слабо. Кругом было сумрачно. Новобранцы, утомившиеся от работ и учебных занятий, крепко спали. Дремал и дневальный, привалившись к стене около двери. Воздух был тяжелый, спертый, пахло прелыми портянками. Я прошел к своей койке и начал раздеваться.
Капитонов еще не спал. Опустив голову, он в одном нижнем белье сидел на своей койке, убитый и несчастный. Лицо его с разбитым подбородком потемнело, взгляд устремился в одну точку. Не глядя на меня, он заговорил робко, дрожащим голосом: